Хотеть того, что ты хочешь хотеть

Stand out of our Light: Freedom and Resistance in the Attention Economy

Топ-разработчик рекламных инструментов для Google перековался – ушел в Оксфорд писать докторскую по философии, а потом написал книжку, в которой пугает всех тоталитарной экономикой внимания. Раньше можно было предполагать, что борьба за свободу и демократию закончилась в романтическом прошлом, и нашему поколению остается только соблюдать правила, но нет, главная борьба впереди, потому что у Google и Facebook сосредоточилась такая власть, что диктаторы прошлого могут только печально вздохнуть в аду.

Книжка обещает больше, чем дает. Мне показалось, что философия + живой праксис работы с настоящими живыми данными о поведении людей, устройстве человеческого внимания и восприятия, быстрой обратной связью, может дать поразительные инсайты. Но нет, как-то оно бледно получилось.

Самый хороший и емкий тезис, который есть в книге – это мысль о том, что все сейчас ахают над безопасностью персональных данных и пытаются так стиснуть интернет-гиганты разными нормативами, чтобы они стали прозрачными в своем обращении с пользовательской информацией. Но есть кое-что поважнее данных – это алгоритмы, по которым работают системы управления человеческим вниманием и обработки этих данных. Нужна прозрачность этих алгоритмов, – говорит нам автор, правда, не указывая, как именно можно сделать топ-сикрет разработки, на которых много чего держится.

Еще мне очень понравился введенный им термин “эпистемиологическое отвлечение”, которое в трактовке автора должен обозначать эрозию способности к сложным способам работать с информацией и знанием.

В остальном – набор ужасов: технологии разрушают силу воли и способность к управлению вниманием общества в целом и каждого человека по отдельности, судорожное хватание за смартфон сжирает те немногие промежутки времени, когда мы могли бы поразмыслить о своих целях и ценностях, изощренные системы не просто заставляют нас что-то делать, выламывая руки за спину, а понуждают нас хотеть разных вещей, которые мы иначе бы не захотели.

Заканчивается все идеей ввести “присягу дизайнера” – по аналогии с клятвой Гиппократа. И заставить интернет-компании как-то оплачивать atteniton footprints по аналогии с “карбоновым следом”.

А, еще библиография в книжке хорошая. Самое крутое – это эссе Гарри Франкфурта The Importance of What we Care About Вот это прям здорово, меня всегда волновал вопрос – насколько человек в ответе за свои желания, и как можно хотеть того, что ты хочешь хотеть, а не того, что хочешь, и насколько это вообще возможно. Впервые читаю текст, который это детально обсуждает.

Да, а название книжки – из байки о Диогене, к которому явился во всем блеске Александр Македонский и спросил, чего хочет великий философ, а тот попросил не загораживать ему свет. Хорошая штука это философское образование, столько чудесных образов дает.

Природа вся в разломах

Сотворение Земли. Как живые организмы создали наш мир

Грандиозная, неровная и требовательная книга. Это редкая работа, которая может сообщить читателю что-то совсем новое по достаточно забитой сведениями теме. Казалось бы: ну материки сходились и расходились, первобытный суп океана, в котором зародилась жизнь, водоросли выработали столько кислорода, что изменили атмосферу, то-се, из древних деревьев получился каменный уголь. Но нет, у автора действительно есть, что сказать широкому читателю так, чтобы прям поразить воображение.  И Журавлев с холодным презрением относится к формуле Хокинга, согласно которой каждая формула сокращает количество потенциальных покупателей книги вдвое. Химические уравнения, термины и выкладки рассыпаны по тексту щедрой рукой. Легко можно на прозвольной странице найти что-то в духе:

Обугленная оболочка нитчатой ганфлинтии свидетельствует о присутствии аэробных гетеротрофов, которые сохранились в виде округлых телец, а пиритизация такой же оболочки – о существовании сульфатвосстанавливающих анаэробных гетеротрофов (возможно, серных бактерий).

Но о каких же неимоверно интересных вещах говорится! Идея обсуждать стык биологии и геологии – это исключительная удачная находка. У меня все способности к воображению перегрелись – автор рисует глобальную картину последовательных волн, которыми жизнь преобразовывала планету. Всерьез преобразовывала: всего на Земле можно насчитать примерно 5000 минералов, и около 3000 из них появились под прямым или косвенным влиянием живых существ. Миллиарды лет назад появились первые архейские бактерии – и для своей странной, тихой жизни они разлагали горы, выбирая себе нужные ионы, остальное стекало в океан и осаживалось новыми породами, иногда – железными рудами, иногда золотыми, урановыми или марганцевыми, молибденовыми и платиноидными, карбонатами, фосфатами, сульфидами. Из-за образования новых пород ускорились тектонические смещения плит. При ничтожности биомассы по сравнению с геологической массой, живая материя способна прогонять через себя активные ионы и энергию с такой скоростью, что становится преобразующей силой. Современные деревья прогоняют через себя весь атмосферный пар и углекислый газ по несколько раз за год, фильтраты – тоже несколько раз в году отфильтровывают весь океан. Это невообразимо.

Самая здоровская часть книги посвящена древнейшим эпохам. Два миллиарда лет назад одни бактерии ассимилировали других – получились митохондрии, а потом клетки с митохондриями сумели включить в себя свободно живующие цианобактерии, получив хлоропласты – преобразователи солнечного света в полисахариды и крахмал. Миллиард лет жизнь на Земле была удивительно невинной – бактерии образовывали биопленки и биоматы. Никто никого не ел, все смирно на месте сидели. Меняли состав океана и атмосферы.

Дальше во всех книгах по эволюции происходит то, что в интернете принято называть “а теперь нарисуйте остальную сову”: внезапно образуются многоклеточные организмы с ногами, клешнями и раковинами, а то и с глазами и ротовыми нервными кольцами. Этот переход меня всегда поражал, ну где биомат и где хотя бы самая простой червь. В “Сотворении Земли” этот тонкий момент слегка более подробно описан.

В теплых и мутных морях эдиакарского периода начали появляться мягкотелые… штуки, колоннии клеток, ловко формирующие системы протоков и трубок для более эффективной фильтрации воды. И из них уже получились вендобионты, тоже странные штуки, которые еще не были настоящими многоклеточными животными, потому что не имели ни ротового, ни анального отверстия, кишечника, зооидов, щупалец, конечностей – в общем, ничего у них не было, кроме мягкого, неопределенно растущего тела с системой внутренних камер. Органики в том океане было растворено много, и вендобионты могли питаться, всасывая нужные вещества всем телом. От этого состояния даже понятен шаг к тактике перемещения по дну и выедания бактериальных пленок (и еда, и кислород сразу). При этом, вендобионты – не растения, не животные и не грибы, и были ли они предками кого-то из этих царств, непонятно. Но хотя бы ход развития намечен, как именно из совсем протоплазмы получаются существа с глазами.

Вся книга в лучших своих частях состоит из подобных картин, с моей точки зрения, еще и необычайно живо описанных. Там есть свои провисы и куски, которые могут спугнуть чувствительного читателя науч-попа – особенно длинные перечисления видов и их тонких различий между собой несколько утомляют, конкретные формулы преобразований я перестала для себя разбирать уже на второй трети книги. Но это все нужно как-то преодолевать, потому что остальное очень того стоит.

Книга описывает крупнейшие коллизии развития. Тупики трофических цепочек: когда, при вполне благоприятных условиях, экосистемы не развивались из-за невозможности выстроить устойчивую иерархическую лестницу, кто кого ест. Неустойчивая трофическая цепочка -> массовое вымирание, потому что все всех съели и сформировали черные сланцы из избыточных остатков продуцентов. Биосфера вообще довольно легко может организовать собственно вымирание, произведя слишком много кислорода, или выбросив из массы отмершей органики слишком много углекислого газа, или поменяв состав океанской воды. Было уже много раз.

На мой взгляд, “Сотворение Земли” – важная книга по нескольким причинам. Во-первых, это просто классный научно-популярный труд, каким он и должен быть. Густой, как эдиакарский океан, поражающий воображение, как тридцатитонный звероящер. Во-вторых, книга кажется мне возможным прототипом российского типажа крепкого науч-попа международного класса. Есть же американская традиция нон-фикшена: там всегда будет гуманистическая и социальная проблематика, приправленная человеческими историями – в случае труда на стыке геологии и биологии автор обязательно написал бы, что вот, хотел всегда быть геологом, но подался к врачи ради заработка, в ординатуре понял, что его призвание – наука, горько плакал в подушку и ушел к биологам, но геология так манила, так манила всегда, и старый мудрый профессор посоветовал… Это все очень мило, но аааааа. О личной судьбе Журавлева и его друзей из книги “Сотворение Земли” мы не узнаем ничего (спасибо). Думы о проблемах современного общества представлены одной фразой в самом конце книги, из которой следует, что в сложившейся ситуации пошедшего в разнос антропоцена нам всем капец. О трепетной психике читателя, который может застопориться на тезисе о влиянии коколитовых илов в зонах субдукции на число землетрясений, автор не заботится, автора интересует, как бы постройнее уложить тезисы и снабдить их максимальным количеством фактов. Вот он – классический рашн-хадкор-сайнс-стайл. Вот оно, суровое поле, лишенное смол-тока и человечины, на котором мы можем конкурировать.

Поэтому лично я желаю этой книге максимально возможных продаж, премии Просветитель и агента хорошего для англоязычного рынка.

В эту же тему можно еще почитать книжку о попытках восстановить плейстоценовую степную экосистему.

Калорийней сала, зажигательней спичек

О чем говорят бестселлеры. Как всё устроено в книжном мире

Прекрасная книжка, которая может организовать читательский план на год вперед, и этот год будет наполнен самыми чудесными литературными переживаниями – без проходных вещей или заведомо неподходящих текстов. В работе много инсайдов от человека, который читает по-настоящему много, и знает, как работает этот сложный книжный мир.

Пока читала, сформировала гипотезу, что “не так” с чтением у взрослых. Я знаю множество умных и глубоких людей, которые вычитывали до дна библиотеки в юности, а, скажем, за последний год – прям точно – не прочитали ни одной книги от начала до конца. Это никак не объясняется высокой занятостью и общей загрузкой: я же читаю. Не очень много, на самом деле, за прошлый год только 29 книжек, но читаю. Значительную долю – в виде аудиокниг в машине, а тексты – преимущественно за едой, перед сном и когда придется. У меня иногда спрашивают, как это мне удается так много одолевать – ответ в том, что, на самом деле, не много, приятная иллюзия объема создается потоком заметочек в телеграм-канале, а еще в том, что сейчас все читают каждый день очень много, просто я волевым решением определила выделила в этом объеме заметную квоту именно книгам, а не фэйсбуку, статьям, другим видам текстов.

Так вот. Гипотеза. Проблема чтения в том, что в современном мире оно мгновенно иссякает, когда становится замкнутым, герметическим занятием. Может, лет двадцать назад, сценарий “прочитал интересную книжку, хорошо провел время” и работал, но сейчас “тупиковый” экспиренс чахнет. Все изолированные лужи пересыхают, держится только та деятельность, которая связана с общим потоком жизни. Но хороших форматов вот этой связи любительского взрослого чтения с ноосферой меньше, чем кажется. Книжные блоги и каналы – специфическое увлечение. Форумы книголюбов тоже не для всех формат, многие не любят форумы как класс. Агрегаторы с челленджами, рейтингами, списками и прочими бубенцами довольно бодро существуют, Goodreads, например, но они требуют, чтобы человек вписал в свою экосистему сервисов еще один большущий кусок, что довольно ресурсоемко. Классические книжные клубы, когда люди сначала месяц все читают одну книжку, потом в чьей-то гостиной под печенье обсуждают, кажутся неимоверно соблазнительными, и было несколько попыток запустить такое, но что-то не взлетает.

Чтение критики от “знакомых” постоянных авторов может отчасти служить способом разрушения изоляции читающего человека. Ты прочитал – и вот другой прочитал, два мнения создают объем. Но нужна какая-то новая практика, не знаю какая.

А почему нужна? Потому что чтение – это самый легкодоступный, безопасный и неисчерпаемый источник удовольствия, который только существует. Я здесь полностью согласна с автором, что закрывать для себя или для своего ребенка такой ресурс – величайшая несправедливость. Предположение, что видео или виртуальная реальность могут стать более подходящим медиа для передачи образов и мыслей из мозга в мозг, глубоко ошибочно на мой взгляд. Во-первых, язык – это код мышления, читайте “Лавину” Стивенсона. Во-вторых, производство и распространение текста радикально дешевле, чем любого другого медиа, что создает практически бесконечно расширяющуюся вселенную. В-третьих, пусть сначала станет, начну тогда писать в блог о приключениях духа в виртуальных мирах. Или не писать уже, а VR-мир отзвуков впечатлений монтировать.

Все хорошие книги писались для радости в том или ином ее понимании. Стивен Кинг работает исключительно для того, чтобы доставить удовольствие своему читателю, и правда, ужасно приятно слушать хорошее исполнение “Истории Лиззи” или “Оно”, потому что описанные кошмарища – способ упорядочивания мирового хаоса. Лев Толстой три канонических романа писал для радости нравственного познания, и от любви к жизни, невозможно же не почувствовать. “Одиссея” – это ослепительные лучи средиземноморского солнца, которые обжигают и зимой в Подмосковье. “Тихий Дон”, дико трагическая книга, полон потрясения перед сложностью жизни и мыслью, что жизнь все равно побеждает, навстречу растерявшему весь огонь Гришке выйдет его сын. Весь нон-фикшн, который я люблю больше вымысла, любой, на любую тему – это вечное “не пресытится око зрением”. Когда мне не оч, я не читаю уютные английские романы или “Анну Каренину”, или “Женитьбу Фигаро”, или даже Стивена Кинга. Лично мне душевное равновесие возвращают две вещи: практические шаги по решению проблемы и хороший нон-фикшн, что-нибудь про квантовую механику для недоучек особенно хорошо идет или про историю пандемий. Нон-фикшн – это то, что возвращает острое чувство “в этом мире есть большие звезды, в этом мире есть моря и горы, здесь любила Беатриче Данте, здесь ахейцы покорили Трою”.

Весь чит-код состоит в умении правильно подобрать свою литературу. У меня однажды немного сломалась способность живо интересоваться беллетристикой, зато я обнаружила бездны нон-фикшена. В главе, посвященной детскому чтению, Галина Юзефович пишет, что, может и не надо заставлять читать то, что считалось безупречной детской литературой, когда мы были маленькие. Кстати, хочу уточнить, что в моем детстве “Три мушкетера” были больше воображаемым идеальным образом увлекательной книги в головах взрослых, нежели реальным пэйдж-тернером. Большинство заставляли читать мушкетеров из-под палки, поскольку роман довольно тягомотный, и вообще не похож на кино. Я прочитала, но я в юные годы вообще любила длинную занудную литературу, поэтому не без удовольствия прочитала “Двадцать лет спустя”, а над концовкой “Десять лет спустя” рыдала. Но я и “Тихий Дон” перечитала в школе раз пять, так что не сильно релевантный пример. И вообще, в годы моего детства мы всем двором читали, страшно страдая от неимоверной скуки, новеллы Мопассана, надеясь найти там то, что “рано”. Тоже мне, ориентир.

Так вот, если что-то не идет, то и не надо. Моему сыну не понравился “Хоббит”. Да и ну его, этого хоббита, то, что я его с замиранием сердца читала в третьем классе прямо на уроке, еще ничего не значит. Может, в третьем классе сам прочитает. Или нет. Не так важно. Важно, что сейчас у нас с ним здорово идут прямодушные романы Хайнлайна – “Космический патруль” и “Туннель в небо”, которые я читаю ему вслух – потому что читать своему ребенку – это невероятое удовольствие для обоих. А закончится то из Хайнлайна, что удобоваримо для мальчика его лет, я ему прочитаю “Неукротимую планету” Гаррисона (за вычетом крошечной эротической сцены, которая, по-моему, сводится к фразе “и звезды закружились” или чему-то в этом духе). Тетралогия о смертоносном мире – это вообще главная книга в моей жизни ever.

К себе же надо относиться иногда, как к своему ребенку. В том числе, читать. Не нравится современная проза – есть толпы проверенных авторов прошлого, не хрестоматийные классики – так авторы “второго ряда”, там такая укатайка бывает, что слов нет, не про квантовую механику – так биографии, не мемуары – так медицинские драмы, не детальные разборы адских интриг Тюдоров, так отчеты о невероятных личных проектах. Сто процентов, что на развесистом древе всевозможных видов книжек, есть ветка с самыми сладкими и витаминными лично для вас плодами. И стоит это счастье, как один хороший обед. Лучше сделки просто не бывает.

Толстого не перепишешь

Святой против Льва. Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой: история одной вражды

Иоанн Кронштадский был колоссальной фигурой в России рубежа веков: священник – не постриженный в монашество, а значит, без возможности делать большую церковную карьеру – стал центром личного культа, центром сбора и распределения огромных средств, практически святым при жизни. Люди на него молились. Толстой тоже был гигантом, писателем номер один – как по влиянию, так и по тиражам (и гонорарам), хотя чисто народная популярность у него была несопоставимо меньше, чем у отца Иоанна. Все-таки исцелений за ним не числится, и деньги он раздавал куда с меньшим масштабом. 30 000 рублей гонорара за “Воскресенье”, отданные на переселение молокан в Канаду, и даже сотни тысяч рублей, собраных на борьбу с голодом, меркнут перед миллионами отца Иоанна.

Cама коллизия, вынесенная в подзаголовок книги, несколько надумана. Да, было дело, Иоанн Кронштадский называл Толстого сатаной и Иудой, и желал, чтобы он как можно скорее очистил мир о своего влияния. Но заочная полемика с Толстым не составляла сколько-нибудь существенной части его напряженной жизни. Писатель же – куда более искушенный полемист – на критику не отвечал, и как-то назвал отца Ионна один раз. Добрым старичком. Если прочитать этот толстовский текст полностью, то становится очевидной вся его жестокость, направленная больше на церковную систему и на самого автора, чем на отца Иоанна, зато в истории остались два впечатления: Иоанн с его жаркими потрясаниями в сторону льва, рыкающего из Ясной Поляны, и “смирный” Толстой, проронивший только про “доброго старичка”. Пытаться текстом атаковать литературного гения вне категорий – это же как на танк с зубочисткой идти. Лучше не начинать.

Работа Басинского описывает не столько конфликт, сколько две параллельные и в отдельных своих эпизодах поразительно схожие истории духовного развития титанов своего времени. При том, что я об Иоанне Кронштадском до этой книги не знала вообще ничего. А он был асболютно культовой фигурой своего времени. Сын бедного священника с Севера, настоятель храма в не самом важном городе империи, собирал вокруг себя такие толпы людей, что на литургиях зафиксированы смертельные случаи из-за давки. Каждый выход отца Иоанна встречали тысячи и десятки тысяч людей. В Кронштадте открыли отдельное почтовое отделение для приема писем в его адрес. Через руки отца Иоанна ежегодно проходили миллионы рублей пожертвований. При том, что начинал он с раздачи собственных невеликих рублей бедным.

У отца Иоанна неоднозначный образ, потому что он – видимо, в силу сконцентрированности на выбранном духовном пути – допустил несколько серьезных посчетов в публичных словах и действиях. Отозвался на еврейский погром в том духе, что жертвы сами на себя беду навлекли. При том, что антисемитом он не был, и ксенофобом тоже. Один из самых красивых эпизодов жизни отца Иоанна связан с случаем, когда к нему пришла жена парализованного татарина с просьбой “Мулла Иоанн, помолись за исцеление мужа”, и он предложил ей молиться по-своему, пока он будет молиться по-своему.  По легенде, после когда они вышли к толпе, на своих ногах к ним направился исцеленный муж. Еще более печальная ошибка отца Иоанна была в том, что он как-то поддался и принял участие в освещении хоругви и знамени “Союза русского народа”, что навсегда связало его с черносотенцами. Мне кажется, что с высокой вероятности он просто не вникал в детали.

А так – поразительный человек, который, окруженный фанатичными поклонниками, не забронзовел. Это главный подвиг, почти невозможный для простого смертного. Даже представить себе трудно: портреты висят в домах рядом с иконами, царская семья осыпает дарами, сильные мира сего умоляют заехать на минутку хотя бы. Исповеди становятся коллективными, и люди в церкви выкрикивают признания в убийствах и преступлениях. Оставит стакан с водой – дерутся, чтобы допить. За возможность окунуться в ванну, которую принимал отец Иоанн, платили большие деньги. На причастии, бывало, кусали за палец. Не тронуться умом в этом всем и сохранить себя как человека, священника, делать свое дело – а он занимался домами трудолюбия для бедняков и обителями – вот это да, высота.

Вот чего недостает мне в книге, так это более подробного разбора политической стороны отлучения Толстого от церкви. Легко недооценить поразительную близость всего толстовского круга к центру предельной власти в стране. Когда застопорилась публикация “Крейцеревой сонаты”, Софья Андреевна без особого труда устроила аудиенцию у Александра в обход Победоносцева. Мать Черткова – Елизавета Черткова, была заметной фигурой при дворе со времен Николая I, и цари Александр II и Александр III заезжали к ней в гости “запросто”. Сам Чертков в юности был дружен с Александром III. То, что делал Толстой, критикуя церковь, было большой политикой, в том числе. И его деятельность “на голоде” – тоже. И даже “Азбука”. Отлучение готовили в несколько этапов, за которые оно смягчилось от анафемы (при том, что предавать в церквях анафеме даже Гришку Отрепьева перестали за какое-то время до того) к “отпадению” – и итоговый текст определения святейшего Синода от 1901 года написан замечательно умно: там перечисляются взгляды Толстого (не поспоришь) и говорится, что Церковь больше не считает его своим членом и не может считать, пока он не раскается, и молится о возвращении. Правда, и этот – уже существовавший – конфликт в истории выглядит к полному торжеству Толстого. Потому что на уровне текстов он непобедим.

И еще о книгах Басинского:

  • “Любовь и бунт” – непростые отношения Толстого с супругой. Мрачновато, конечно, всех жалко, но, как и в других книжках Басинского – множество премилых анекдотов из жизни.
  • “Лев в тени Льва” – непростые отношения Толстого с сыном. Там лучшие главы посвящены работе семьи Толстых “на голоде”. Огромную работу они сделали: наладили фандрайзинг, открывали столовые. Много людей спасли.

Если хотите из этого многообразия прочитать одну работу, то лучше всего – “Бегство из рая”. Она самая системная и глубокая. И там много не только о тяжелейшем периоде 1910 года, когда все стало грустно, но и о первых – двадцати – самых счастливых годах жизни семьи.

Крипикопипаста

The Outsider

Книжка – беззастенчивый фан-сервис. Все хорошее есть: надежный старый коп, маленький городок, готовый в любой момент обернуться против жителя, давшего слабину, техасцы с южным акцентом, гадкий пьющий коп-предатель с тяжелым ужасом из детства, жестокие убийства, таинственное зло и, конечно же, Неведомое Нечто. Еще там участвует Холли из трилогии про Билла Ходжа, очевидно, Кинг не против спин-оффа к сериалу Mr Mercedes. И вот это ощущение от книг позднего Кинга, когда знаешь, что запас мрачняка исчерпывается несколькими убийствами, необходимыми для сюжета, а главные герои выпутаются.

Поразительное дело – сюжет совсем без неожиданностей, ресайклинга в книжке полно: сцена на ступенях суда взята прямиком из “Истории Лиззи”, коп – из “Мистера Мерседеса”, откуда конкретно этот монстр не помню, но было что-то такое – а здорово все равно. И длинноты ок, и необязательные отступления тоже. Два зависших персонажа – отец Терри и сбежавший подросток – ну зависли. В общем: “ты ничего не делай, просто ходи туда-сюда”.

Слушается так приятно, наверное, благодаря Уиллу Паттону, который давно уже делает аудиокниги Кинга. Трилогию “Мистер Мерседес” он читал и “Доктор сон”, здорово получилось. Я все думала, что за чтец такой замечательный – особенно ему удался собственно монстр, лучшие сцены в книге – и обнаружила, что Паттон – не слишком известный, но вполне успешный актер второго плана. Играл в “Почтальоне”, “Армагеддоне” и еще ста фильмах. Видимо, хорошая у него школа.

Около двери

Алексей Сальников “Отдел”

Роман имеет преимущественно литературоведческий интерес, поскольку является промежуточной эволюционной формой между фанфиком на “Ночной дозор” вместе со Стругацкими и “Петровыми в гриппе и вокруг него”.

Думаю, можно покопать аналогии между первым и вторым романом поглубже и найти что-то очень интересное. Я думаю, не просто так Игорь Петров работает на автосервисе, хм-хм, поскольку Игорь, от которого мы не знаем фамилии, имел некоторое столкновение с работником автосервиса – да и коллизия, в которой третье лицо оказывается связанным с автосервисом, повторяется. Очевидно неравнодушное отношение автора к Новому году как к празднику, сквозная тема – рабоче-ханыжное братство коллег. Много такого, пересекающегося, и наверняка еще с десяток пасхалок.

Читается ок, в бесконечном внутренне-внешнем диалоге бухгалтера-силовика Игоря есть свое странное обаяние. Можно смело пропускать – я вот купила в рамках личной программы поддержки симпатичной мне отечественной прозы – и ждать, что автор напишет дальше.

Забытая песня под упорной иглой

The Freeze-Frame Revolution

Совсем короткая фантастическая новелла, которая поразила мое воображение. Как в юные годы! Как лет двадцать назад, когда я читала “Дюну” со всеми ее продолжениями, и “Основание”, и “Лавину” – и видела в книге небо, полное звезд.

Колоссальный корабль, врезанный в астероид, миллионы лет ползет в глубоком космосе, чтобы открывать новые и новые врата для мгновенного передвижения по червоточинам. Команда из тридцати тысяч специально спроектированных и выученных членов экипажа (поначалу из тридцати тысяч) спит мертвым сном, и только когда нужно человеческое вмешательство искусственный интеллект пробуждает три-четыре специалиста, иногда чуть больше, чтобы они решили вопросы в ситуации, в которых чистая вычислительная мощность бессильна. И так шестьдесят шесть миллионов лет уже, за которые люди биологически постарели, ну, на пару лет. Вестей с Земли давно нет. Если кто-то случайно умирает в своей крипте, то к следующему пробуждению его знакомых от тела не остается и молекул.

Система спроектирована с неимоверной надежностью. Искусственный интеллект специально сделали слегка дебиловатым – разум человеческого уровня развития двинулся бы в непредсказуемом направлении за столетия, поэтому вернее ограничить ИскИн в возможностях и восполнять недостатки “железа” живым “мясом”, размораживая его по мере надобности и замораживая снова. Кроме того, органика может работать там, где электроника умрет сразу. Для еще большей надежности ИскИн имеет систему бэкапов и скриптов, по которым его сбрасывают на дефолтные настройки, подтягивая потом базовую экспертизу из нейросети.

Люди проводят вечность, как могут. Кто-то хочет успеть добраться до края расширяющейся Вселенной и заглянуть буквально за границу мироздания (я бы тоже ждала именно этого).

Но десятки миллионов лет – это много. Те, кто просыпаются раз в тысячелетия, и тот, кто не спит миллионы лет, но иногда сбрасывается в ноль, однажды оказываются в странной оппозиции. В общем, некоторым надоедает лететь в этом куске камня, и они хотят закончить миссию, должна же она когда-то закончиться. При этом, люди из всего экипажа знают всего пару десятков других, и видятся по непостоянном графику, мягко говоря, крайне редко. Как в этой ситуации можно что-то сделать для себя, учитывая, что у ИИ своя доминанта, и он-то он-лайн постоянно, все видит и мониторит все показатели.

Слушайте, это все прям здорово придумано и написано. Sci-fi жив. И цветные буквы в тексте – это не ошибка верстки!

 

Взрослые – это мы

There Are No Grown-Ups: A midlife coming-of-age story

Автор педагогического бестселлера “Почему французские дети не плюются едой” написала новую книжку в духе “как французским женщинам в сорок лет удается не плеваться едой”. Есть такие авторы, к которым привыкаешь,  и читаешь следующую книжку, чтобы узнать, как они там вообще поживают. Гретхен Рубин такая – у нее был селф-хелпчик “Проект Счастье”, в котором автор год последовательно привносила радость во все сферы своей жизни, от воспитания детей до обустройства дома. Я ее следующую работу – с прямым продолжением этого эксперимента – купила, в основном, из любопытства, как там противный муж с гепатитом С, дети и дом. Потом Рубин сделала интернет-платформу на основе этого метода, а потом вдруг выпустила книжку про выработку полезных рутин-привычек, и это был провал, поскольку тему успели уже пережить всем миром лет пять до того.

Нравоучительная история об идеальных французских детях от Друкерман здорово вписалась в тренд книжек о том, как все делать по-французски: одеваться, есть, обустраивать дом, заводить отношения и, по-моему, внесла мощный вклад в появление ноу-хау от других стран – как как разговаривать с собственным домом по-японски, кутаться в плед по-фински и выбрасывать барахло перед тем, как помереть, по-шведски (эта нечитанная мною книга – мой абсолют селф-хелпа. Не купила просто потому, что мне для полного понимания достаточно названия). По ходу повествования мы узнали о семейной жизни автора, сложностях в выращивании близнецов, и о том, как ее дочь не пригласили на день рождения в приличную семью, потому что она бегала и кричала специальное детское французское ругательство “какашка”.

Ну и вот, уже не про детей, а как пережить кризис расставания с молодостью по-французски. Автора начали повсеместно называть мадам, а не мадемуазель, и это был прям знак. Хорошо ей, никогда не называли “девушкой” и не будут “женщиной”. Никаких особых откровений, как пережить этот странный момент нет, потому что их не может быть. Проблески особых успехов французских женщин и на этом поприще в книге есть, но они какие-то не особенно убедительные.

Книжка симпатичная сама по себе. Оказывается, Друкерман, когда уже дописывала своих неплюющихся французских детей, получила онкологический диагноз, и все время выхода книги в печать и продвижения проходила тяжелый курс химиотерапии. К счастью, добилась полной ремиссии. Однажды она выступала в мертвой тишине перед залом на тысячу человек, набитым бразильскими поклонницами ее книги, и получила в финале немного вежливых апплодисментов. А предки ее прибыли в Америку из небольшого села Краснолуки под Минском, и до второй мировой с оставшимися там родственниками поддерживали связь, пока она не потерялась по понятным грустным причинам – всех евреев из Краснолук расстреляли. Поэтому в доме автора никогда не говорили о разных неприятных вещах, стараясь уклониться и перескочить к легким темам.

Как-то Памела сказала мужу, описывая диалог с новой знакомой, что “Решила просто быть собой”. “О нееееет”, – ответил ее муж. Он был сильно заинтересован в исходе разговора, потому что на свой сорокалетний юбилей запросил не что-нибудь, а thereesome, то есть, секс втроем в формате ЖМЖ. Это было до публикации пегадгогического труда, Памела еще и отдельное эссе написала по следам этого опыта и опубликовала! Потом американское издательство несколько волновалось, как это эссе скажется на продажах “Французских детей”, и пиарщица просила все вопросы про ЖМЖ переводить на тему “я победила рак”. Британскому издательству было все равно.

На свой день рождения в сорок лет Памела пригласила не очень близких, но интересных гостей, и почти никто не пришел. Вот это да, я хорошо понимаю. Еще в книжке дважды упоминаются вши, что наводит на мысли об уровне этой проблемы во Франции.

Круто, что есть огромный англоязычный книжный рынок, которому абсолютно ок даже самые странные книги. За счет объема они получают шанс на существование, и кому-то пригождаются.

Полудемоны, полудети

A Troublesome Inheritance: Genes, Race and Human History

Насколько люди разных рас и национальностей отличаются друг от друга чисто биологически, и как эти отличия влияют на их способности, особенности, поведение и геополитические успехи? Вопрос – готовый рецепт для репутационной катастрофы, перетекающей в линчевание. Это как усомниться в копенгагенской трактовке квантовой механики. Поскольку Вэйд долгое время был постоянным автором The New York Times, там на эту книгу благоразумно опубликовали разгромную рецензию, где назвали книжку “глубоко некорректной, вводящей в заблуждение и опасной”. Сто с лишним авторов, на которых он ссылается в своей книге, написали коллективное письмо с декларацией, что они никак не поддерживают и не разделяют мнение Вэйда.

Окей, местами автор и правда развивает очень странные мысли. Например, идея, что Великобритания так здорово продвинулась в девятнадцатом-двадцатых веках за счет того, что более предприимчивые и богатые семьи оставляли больше выживших детей, и эти дети в силу законов о наследстве “опускались” в более низкие социальные страты, продвигая тем самым генетические особенности, способствующие деловым успехам, – ну эээээ. Это была дурацкая идея. Самое же ужасное преступление Вэйда состоит в том, что он строит пирамиду: равзитие общества определяется институтами, институты строятся на культуре, а культура, хе-хе, это уж порождение поведенческих особенностей, часть из которых задана генетикой. Ну вот агрессивность, например. Или IQ. Он даже приводит средние IQ для разных рас, которые различаются на десятки пунктов. Не знаю, на что автор надеялся, когда это все пислал.

Между тем, Вэйд не кажется мне уродливым киплинговским последышем, который оглядывает мир в холодном изумлении перед общим несовершенством всех, кроме англичан. Он важные вещи обсуждает при всех своих косяках.

Вот что важно: эволюция человеческого вида никогда не останавливалась, она идет и идет быстро. Не то что бы триста тысяч лет назад примерно современный с точки зрения анатомии человек появился, потом окончательно расправил плечи и последние двадцать тысяч лет мы особенно не меняемся. Это все лобби палеодиет тень на плетень наводит. Даже за последние 5000 лет люди изменились. Все биологические виды способны к потрясающе быстрым сдвигам.

Здесь стоит вспомнить великий эксперимент Дмитрия Беляева, который показал, что за несколько десятков поколений вид может претерпеть кардинальные изменения в поведении, внешнем виде, морфологии, гормональной системе. За сорок лет дикие лисы стали другими животными, близкими к собакам. Несколько десятков поколений у людей тоже проходит в обозримые сроки, а давление направленного отбора в человеческом обществе еще более жесткое, чем в лабораторных клетках.

У человеческого пра-предка была белая кожа (у шимпанзе она до сих пор белая), он расселился по Африке и приобрел много новых полезных черт. Народы африки до сих пор отличаются между собой намного больше, чем любые другие группы людей. Максимальное генетическое разнообразие. Потом буквально несколько тысяч человек отселилось на север – и приобрели новые черты, в том числе, светлую кожу. Наступающий ледник простимулировал еще одну волну, благодаря которой образовалась азиатская ветвь. Нет, людей нельзя разложить по жестким коробочкам сообразно расам. Но да, если представить себе геномы всех людей, они кластеризуются по пяти-шести отчетливым группам, хотя и с размытыми границами.

При этом, в чем сходится и Вэйд, и ряд современных антропологов – идея расы сравнительно новая. По большому счету, в девятнадцатом веке, совсем недавно. Конечно, всегда было известно, что люди разных стран выглядят по-разному – есть греки, есть пигмеи, есть римляне, есть люди с песьими головами, есть египтяне, и они правда отличаются друг от друга по виду и обычаям. Но их никто не кластеризовал в три огромные, всемирные групы, это были сотни разных народов, сравнительно равноудаленных друг от друга.

Основу расовой идеи положил двоюродный брат Дарвина, который вообще был склонен к мыслительным экспериментам. В частности, он выссказал передовую идею: есть же объективная научная возможность проверить действенность молитв. Каждый день весь британский народ молится за продление жизни монарха. Если молитва имеет силу, то короли и королевы Великобритании должны жить статистически заметно более долго, чем другие группы граждан. Поскольку этого не наблюдается, то молитва, очевидно, не работает таким способом.

У него появилась мысль, близкая к социальному дарвинизму. Ее подхватили почти как игрушку, потом хорошо пошло за океаном – Самуэль Мортон начал мерять объемы черепных коробок людей разных национальностей, и его данные были статистически неверно истолкованы в том духе, что самые большие мозги у белых, поэтому они самые умные. Ну и понеслось, причем, США сделали большой вклад в популяризацию евгенических идей. У них даже была программа отбора иммигрантов на основе их антропологических совершенств, пункты обмера и оценки работали. Впрочем, что меняется – и сейчас есть отбор талантов по соответствующей визе, и отбор удачливых людей – гринкард. Дальше эти все полузавиральные, полуигрушечные идеи взяли в оборот нацисты, и тема объективных различий между расами стала радиоактивной с периодом полураспада в сотни лет.

Но вот что я думаю. Вся тема с генетическими различиями между людьми довольно скоро так взоврется, что с от этой темы нельзя уже будет прятаться за политкорректностью. В действие вступают новые факторы напраленного отбора и новые механизмы изменения человеческого генома. Проблемы наследования и наследия, различий между отдельными группами, появление условных люденов-биохакеров или, наоборот, элоев ждут нас в ближайшие уже десятилетия. В увлекательное время живем.

Вай-фай упал

The Feed: A chilling, dystopian page-turner with a twist that will make your head explode

В недалеком будущем все живут с подключением к идеальному интернету прямо в мозг, и однажды интернет перестал работать совсем – зачин того, что автор называет холодящим кровь постапокалиптическим триллером. Правда ужасно, чего там. Большая часть жертв этой планетарной катастрофы погибла не от голода и лишений, а потому что не смогла жить без интернета, все паттерны поведения, устройство памяти и восприятия уже изменились, ну и впали в тихий ступор. Выжившие запрещают себе вспоминать о том, как же круто было с вай-фаем.

Слушайте, ну это прям внезапно бодрый дебют. Я купила книжку по нескольким причинам – о ней хорошо написали в отличнейшем блоге о научной фантастике The Best Sci Fi Books, по субкультурным причинам мне кажется крайне смешным сюжет о конце мира из-за падения сервиса под названием The Feed, и сэмпл оказался энергичным. И стоила книжка два доллара на момент покупки, сейчас почему-то пять, а вчера была одиннадцать. Хорошая сделка.

“Фидик” битком забит традиционными для жанра пост-апокалиптика схемами, там есть и врач, который не врач, и бродячий расказчик историй, и гибель лагеря, и банды, ворующие детей, и мирное выращивание морковки бывшими дизайнерами интерьеров, что делает книгу приятно обжитым пространством. В юные годы я всегда удивлялась, почему книжки о мире после конца цивилизации так приятно читать, но это и правда невероятно притягательная фантазия: не просто дорогу завалило снегом и в школу не добраться, а вообще все завалило снегом, но ты построил себе среди сугробов домик и сидишь там. Сразу две грезы Тома Сойера в одном: чтобы гибель отменила все занудные рутиные обязательства и проступки – раз, и чтобы уже зайти в класс воскресной школы в пиратском бархатном камзоле и погромыхать там заржавевшим от крови тесаком – два.

Еще автор довольно ловко придумал причину, по которой рухнула цивилизация. Не нападение зомби, не эпидемия, не ядерная война, не техногенные катастрофы, не восстание машин и даже не Луна, развалившаяся на части. Нормальная такая причина, и все неплохо одно к одному в сюжете замыкается. Там есть свои провисы в середине, но у кого их нет. Герои имеют столько измерений, сколько положено в этом жанре. Два. Но больше им и не надо, спасибо, что не одно. Обещанный твист в сюжете есть.

Нетфликс уже сериал по книжке снимает, так что о фидике мы еще услышим.