Времени нет

Your Brain Is a Time Machine: The Neuroscience and Physics of Time

Как именно мозг координирует множество циклических процессов в организме и обеспечивает, чтобы все случалось вовремя? Как контролируются длинные циклы – суточные, сезонные? И – самое интересное – то, как мы воспринимаем время, наше неуловимое, но отчетливое ощущение течения – это следствие устройства мозга или оно действительно в реальном мире вот так устроено. А вдруг просто артефакт, такая же производная от органики, обусловленной эволюцией, как цветное зрение, когда на самом деле оно как-то вообще иначе? Об этом читайте в прекрасной книге Дина Буономано “Мозг как машина времени. Нейробиология и физика времени”.

Это правда очень хорошая, очень концентрированная, но при этом понятная книжка. Автор не ленится “на пальцах” объяснять механизмы, как оно все так срабатывает на уровне нейронов и нейромедиаторов, но общая рамка работы – философская.

Например, циркадный ритм: понятно, что любой организм ориентируется на внешние сигналы: световой день, смена сезонов, но как работают внутренние часы? Они тоже есть, потому что люди, проводившие месяцы в пещерах без часов и календарей, тоже устанавливали свой ритм сна и бодрствования (хотя и существенно сбиваясь. В 1993 году итальянский исследователь просидел в пещере год, хотя к концу эксперимента ему казалось, что прошло только пол года).

Упрощенный механизм примерно такой: в нейронах синтезируется определенный белок, который, при накоплении до нужной концентрации, отключает ген, отвечающий за его же синтез. Без подкачки в виде синтеза процесс распада этого белка приводит к падению концентрации, ген снова включается и начинает синтез – общий цикл занимает примерно 24 часа. Примерно тоже самое происходит в сливном бачке унитаза: вода наливается ровно до нужного уровня, поскольку система регулирует сама себя. Так и отсчитывается ритм. Группы нейронов могут за счет чуть более сложных механизмов выступать как осцилляторы с циклами покороче. Дико интересно, не буду пересказывать, чтобы не сморозить что-нибудь идиотское.

Известно явление, когда в минуту крайнего стресса и опасности события субъективно замедляются. Есть три основных гипотезы, которые объясняют этот эффект: “разгон процессора”, гиперпамять, метаиллюзия. Первый вариант не выдерживает критики – современные представления о работе мозга говорят, что сильно разогнать скорость, как частоту процессора, нельзя – предел вшит в скорость прохождения электрического сигнала по аксонам, времени прохождения электрохимического сигнала между нейронами и времени на то, чтобы изменить напряжение на мембране нейрона, чтобы открыть-закрыть ионный канал (временная константа нейрона). Последнюю величину, в принципе, можно менять на 10-20 %, например, кофеин так иногда работает (меньше 10% выигрыша). Но в разы скорость восприятия и реакции увеличить нельзя, это голая физика с химией.

Как обычно, автор считает верным третий вариант – то, что человек потом рассказывает, как грузовик летел медленно-медленно, это даже не иллюзия, а метаиллюзия – иллюзия об иллюзии, потому что наше нормальное субъективное восприятие времени имеет опосредованное отношение к реальности. Осознание запаздывает не только по отношению к событиям внешнего мира, но и к процессам принятия решений. Уже все научно-популярные издания обошли заметочки о том, что, если просить человека выбрать момент и пошевилить пальцем, то сначала пойдет сигнал по нервной системе, и только потом гражданин начнет шевелиться, до того “примет решение” об этом.

Восприятие времени еще сложнее, чем зрение или слух. Для него у человека нет особого органа чувств (и не может быть в силу физической природы времени). Вот это ощущение течения сходится из множества сложных процессов – восприятия изменений окружающей среды, частоты дыхания и прочей физиологии, ограничений на скорость работы нервной системы. Зачем оно нужно – примерно понятно: мозг представляет из себя “машину предвидения” – он анализирует происходящее, строит гипотезу о том, что будет дальше, принимает решение. Это нужно, чтобы прыгнуть и поймать добычу прямо сейчас (скорость, положение в пространстве, расчет траекторий), чтобы убежать от опасности. А вот для начала миграции или витья гнезда уже не обязательно, такое поведение включается более простыми триггерами, чем отсчет времени. И, понятно, что эволюционно оправдано “вытянуть” время в линейную последовательность событий. Отсюда же жестокое когнитивное искажение, которому подвержены все – когда путается “после того” и “вследствие того”.

Эта гипотеза хорошо стыкуется с рассуждением, которое я вычитала в другой совсем книге – This is your brain on music. Книжка замечательная, всем рекомендую. Так вот, там объясняется, почему приятно слушать музыку: на основании чувства ритма, уже услышанной части мелодии, памяти, музыкальной культуры и “наслушанности” мозг каждый момент времени формирует ожидание, что он услышат сейчас – когда прогноз сбывается, человек получает удовольствие, поскольку мозг всегда благодарит своего псевдо-хозяина за правильно выполненную эволюционную функцию маленьким укольчиком дофамина, если не сбывается, то человек удивляется – и это тоже приятно, потому что он тут же обогащает свою способность предугадывания, вот тебе тоже чуть-чуть нейромедиаторов. Поэтому музыкальное образование и слушательский опыт позволяют людям получать бездну удовольствия от больших сложных произведений, где что-то выверенное происходит сразу на многих уровнях и на нескольких масштабах. У меня от такого мозг взрывается, потому что я – топор в музыкальном смысле. С литературой похоже: хороший автор играет с читателем в игру в оправданные и обманутые ожидания. Чтобы хорошо получалось, должно обязательно быть вот это вот, про обоснованные догадки – через композицию, цитаты, намеки и предпосылки, обманутые ожидания должны жить в логике, а не просто внезапно вылетать в трубу.

Физика же времени – по современным представлениям – вообще не похожа на то, что мы переживаем каждый день. Здесь автор несколько теряет четкость повествования, потому что он нейрофизиолог, а не физик, и я тоже не берусь пересказать тезисы (обзор на книжку висит на мне несколько месяцев). Но это потрясающе. Надо еще что-то более глубокое почитать про физику времени, чтобы узнать, кто прав-то – этенралисты или презентисты. В любом случае, наш маленький мозг живет в иллюзорном, им же выдуманном времени, которого, на самом деле, нет.

Присутствие художника

 

Walk Through Walls: A Memoir

У нас Марина Абрамович лучше всего известна по двум знаменитым перфомансам: “Ритм 0”, в котором она разрешила зрителям делать с собой все, что придет людям в голову (целовали, щипали, резали, потом дошло дело до заряженного пистолета с единственным патроном) и по небольшой части “В присутствии художника”, которая ошибочно описывается как нечто романтическое: она просто сидела за столом в пустом зале по восемь часов в день, и зрители по очереди могли садиться на стул напротив, чтобы молча посмотреть в глаза. Звучит незатейливо, но людей здорово пронимало – просто сидеть рядом с другим человеком, чье внимание нераздельно направленно на тебя. Одним из таких зрителей стал бывший возлюбленный Абрамович – тоже пришел и долго смотрел в глаза. Вот так:

Что не помешало Уве потом подать на бывшую подругу в суд. Они десять лет были любовниками и соавторами перфомансов – бедные, как крысы, но очень увлеченные. В австралийской пустыне, а европейских музеях, на островах и по всему миру. Самым масштабной их работой должна была стать длинная прогулка по великой китайской стене: начав путь с противоположных концов художники должны были встретиться ровно посередине и там пожениться. Но к этому моменту у них уже накопилось много всякого – кроме того, Марина тащилась по гористой и неприютной части стены, да еще и каждый вечер идти от стены часа полтора к ближайшему постоялому двору (там есть душераздирающее описание, как китайские женщины держатся за руки и поют, пока какают, просто чтобы не упасть в негигиеничную яму), каждое утро – обратно, а Уве выбрал себе более комфортную половину, плюс успел во время пути завести роман и даже зачать ребенка со своей китайской переводчицей. После расставания все видео и фотоматериалы совместных работ остались у Уве, потом Марина смогла их выкупить с условием выплаты 20% роялти бывшему партнеру, но к моменту перфоманса “Присутствие художника” тот решил, что можно и еще получить – поэтому сначала подержал за ручки под камеры, потом пошел в суд.

Воспоминания Абрамович набиты феерическими, невероятными исторями. Там все – байки и мрачноватые фантасмагория, такая вот славянско-балканская безудержная сюжетика.

Ее родители были югославскими партизанами и национальными героями. Отец – крестьянский сын, мать, уходя на войну, оставила богатых родителей, сменила шестьдесят пар туфелек на кирзовые сапоги. Красавец-отец романтически познакомился с красавицей-матерью, когда она умирала от тифа, впечатлился и дотащил до госпиталя. Потом она наткнулась на него в другом госпитале и спасла, согласившись на массивное переливание крови. Они поженились, были обласканы маршалом Тито и вошли в новую аристократию страны, но дико ссорились, наставляли друг другу рога и на ночь каждый клал заряженный пистолет на тумбочку. Потом развелись, конечно, отец женился на юной блондинке. Абрамович считает, что ее в детстве угнетали и не любили, но такое невозможно оценить никогда. Со стороны понятно, что оба родителя были очень молодыми и очень трамвированными людьми (по семейной легенде, отец назвал дочь в честь возлюбленной-партизанки, которую на его глазах разорвало гранатой). Так-то герои войны и сверхлюди, но вряд ли можно сохранить душевную гармонию после вот этого всего. Явно так себе были родители, зато научили дочь советской несгибаемости – проходить сквозь стены, как она это формулирует.

Самое крутое, что есть в воспоминаниях, на мой взгляд, это представление, которое Абрамович задает о славянах и “настоящих советских людях” – увлеченность профессией, презрение к личной слабости, доброта, способность подчинять своей воле обстоятельства, страстность и независимость. Мы же все ищем, какими хотим казаться внешнему миру – вот здесь что-то найдено. Иногда она, правда, доходит до почти прямого цитирования сериала G.L.O.W.

… it is a game of bravery and foolishness and despair and darkness – the perfect Slavic game.

Это про неведомый мне ранее извод игры в ножички: когда надо не только бить ножом между растопыренными пальцами, но и выпивать рюмку после каждого попадания по пальцу. Чем больше проигрываешь, тем больше проигрываешь – perfect. На основе этой идеи Абромович проводила один из первых своих перфомансов, разве что без алкоголя. У нее много таких работ, которые приносили много боли. Сидеть по восемь часов неподвижно для “Присуствия художника” тоже было крайне, крайне больно.

Все, что делает перфомансист, не очень похоже на работу, потому что выглядит просто и по-дурацки: человек сидит на стуле перед зрителями и все, человек отмывает великую гору говяжьих мослов – и все, а ему за это золотого льва. Но, когда читаешь мемуары, соглашаешься, что да, это искусство, и это труд. Искусство, кстати, совсем неновое, расцвет перфоманса пришелся на молодость Абрамович, там люди до далеких пределов успели дойти. Всерьез прославилась и вошла в массовую культуру только она и сильно позже.

А вот еще прекрасное: когда Абрамович рассталась с Уве, он выдал ей половину накоплений, относительно небольшую сумму, которую она решила потратить на недвижимость. И она нашла дом, выставленный на продажу банком – классический амстердамский дом, высокий и узкий, который был битком набит наркоманами во главе с диллером, который не справился с ипотекой на этот дом, да так и осел там, поскольку расселить притон никто не мог. Так что дом отдавали недорого. Тогда Абрамович пошла к диллеру, и он согласился помочь ей изгнать накркоманов (правда, парочку пришлось вернуть на несколько дней, чтобы банк не возрадовался и не задрал цену). В обмен она подписала контракт, согласно которому наркодиллер получил право на пожизненную аренду одного из этажей. Марина сделала такой прекрасный ремонт, что ее постоялец постепенно перековался, и в него сильно влюбилась английская аристократка – социальный работник. А потом дружественный тибетские монахи провели обряд изнания зла из дома, и экс-дилер со своей английской женой пришли и сказали, что все, начинают новую жизнь.

И про монахов: однажды она ставила большой перфоманс с семидесятью монахами из Тибета, несколько месяцев тренировала их двигаться на сцене – очень трудно было, потому что монахи только смеялись от избытка просветления. Но получилось. Но собственно ко дню х прилетели совсем другие монахи, потому что у тех, которые репетироали, не было заграпаспортов, и никому не пришло в голову поделиться этим обстоятельством. Но Абрамович и с этими сделала шоу вполне ок. А в другой раз монахи приезжали к ней на другой совместный перфоманс, жили у нее в квартире и все бы хорошо, только смеялись по утрам громко. Получив деньги за работу – примерно трехлетний бюджет монастыря, пошли по магазинам, и так долго отсутствовали, что все уже решили, что монастырь останется без денег, но нет, пришли абсолютно счастливые и с двумя зонтиками. Перед отъездом проводили специальный ритуал на долголетие, и вот продюссеры перфоманса не смогли на него придти, а через неделю все погибли в авиакатастрофе.

Только одно меня слегка смущает – пересказ Марины Абрамович печальной истории Марины Цветаевой: “Цветаева и Пастернак очень полюбили друг друга, но не могли быть в эмиграции вместе. Когда Цветаева собиралась на поезд из Парижа в Москву, у нее чемодан лопнул, и Пастернак ушел, чтобы вскоре вернуться с веревкой, перевязать чемодан. Потом сказал, что сходит за сигаретами, ушел и уже не вернулся. А Марина поехала сначала в Москву, потом в Одессу, да там на этой самой веревке повесилась”.

В общем, мемуары – это фикшн. Но Абрамович все равно мегачеловечище, и книжка у нее получилась отличная: как быть бесстыжим маньяком своего странненького дела и обрести таким образом деньги славу.

Новые приключения лунных коротышек

Luna: New Moon
Luna: Wolf Moon: A Novel

Однажды Фрэнк Херберт и Джордж Мартин вместе напились и смотрели бразильские сериалы. Утром смотрят – опа, две книжки, не приходя в сознание, написали. И не дописали, разумеется, третью из серии, и непонятно, когда теперь допишут. Думаю, именно так этот текст и появился.

Некоторое время назад с легкой руки Галины Юзефович все отписались про первый том “Новой Луны”, который у нас уже вышел, я прочитала оба – а там еще будет, как минимум один. Нуууу, это такая летняя фантастика не без проблесков.

Лучше сего автору удался сеттинг: лунная колония, где примерно полтора миллиона человек живет постоянно, уже растет третье поколение лунных поселенцев. Все подробности организации жизни замкнутых экосистем во враждебной бесчеловечной среде, где вокруг – вакуум и радиация, описаны довольно изобретательно. Это, безусловно, от Херберта – и выжимание всей воды и полезной органики из тел усопших, и невкусная бедняцкая вода, которую уже несчетное количество раз до тебя кто-то выпил, и аристократический обряд инициации с двадцатисекундной пробежкой по поверхности Луны без защитных средств. Там много энергии, но мало органики (весь углерод же с Земли надо притащить), поэтому все органическое крутится в цикле постоянно. Даже богачи не владеют предметами постоянно: у каждого на счету есть какое-то количество углерода, и все нужное люди распечатывают на 3Д принтерах, а потом расщепляют в дезинтеграторах. Вот эти все бытовые вещи приятно читаются и довольно естественно встроены в повествование. Ну там еще искусственный интеллект и аватары, эвристические модели и все такое.

Еще про влияние лунных условия на организм хорошо. Рабочую силу постоянно подтягивают с Земли, и все понаехавшие очень сильные на фоне аборигенов. Но однажды для каждого наступает “лунный день” – точка невозврата, когда кости становятся хрупкими, мышцы слабыми – и надо решать, оставаться на спутнике уже навсегда или возвращаться на Землю немедленно. А кто там родился, тому в метрополию хода нет, организм не выдержит перегрузок. Хотя – это же фантастика – есть исключения из правил. Третье лунное поколение вообще эльфы, высоченные и не знающие другой среды, кроме подземных городов и тоннелей.

Понятно, что сырьевая колония живет по законам фронтира – и все право круто сводится к административному и корпоративному, выпуская уголовное, которого просто нет. Юристы – главные люди. Большой аркой повествования является тихая борьба за независимость Луны от Земли, малые арки – адская корпоративная борьба пяти основных сил.

Здесь, конечно, Мартин – лунные Старки – это энергетики-бразильцы Корта, лунные Ланистеры – металлурги МакКинзи, остальные тоже приблизительно есть, включая дико хитрых китайцев Сан, которых можно считать лунными Тайрелами и ослепительных русских Воронцовых, которые контролируют транспорт. По этому краткому сопоставлению можно примерно уловить мелкие сюжеты, они до смешного сопадают.

Про русских мне отдельно понравилось. У них у всех нормальные имен – ну там Валерий Михайлович Воронцов, вполне себе ок имя, они крутые и не гнусные, в отличие от семьи Сан, которая потихоньку всех стравливает. Похоже – как и история, кстати, в целом, на Seveneves Стивенсона. Самый главный русский – бывший олигарх-ракетчик с Байконура живет постоянно на своем корабле Св. Петр и Павел, десятилетия в невесомости. Растит там космический лес с идеей, что лес может жить тысячелетия – greenseer, в общем, и это его люди помогают одному из героев отправиться на Землю и даже вернуться с нее живым, больши ни у кого знаний и отваги не хватило бы.

Второй том прикольно сделан: там все действие происходит буквально за недели, кульминационное событие-выпиливание – которое автор не без вкуса определил на несостоявшуюся свадьбу (это, очевидно, Мартин решил пошутить) происходит в начале, а потом один и тот же промежуток времени показывается для разных героев. Симметрии там всякие сюжетные, композиционная игра, ничего так.

Третий том придется прочитать, если он, конечно, выйдет в ближайшее десятилетие.

Последняя битва сорвет голоса

Assassin’s Fate: Book III of the Fitz and the Fool trilogy

Сложная штука – фэнтези. Жанровые ограничения разболтаны, поэтому автору нужно много, много самоконтроля и жесткий, структурированный замысел, чтобы написать что-то дельное. Кто слаб, тот тупо гонит вперед сюжет и помогает себе в трудных местах какой-нибудь новой выдумкой: внезапный суперзлодей появляется, мегатайная супермагия, что-нибудь такое. Как мне сейчас кажется, лучшие саги построены вокруг одной понятной сложной штуки из нашего мира, полностью переписанной в язык фэнтези, чтобы можно было на этом безопасном материале ее прорабатывать.

“Властелин колец” – про мировую войну и роль маленького человека в ней. “Песнь льда и пламени”, на мой взгляд, точно не про политику и борьбу за власть, это просто фабула. Мартин обсуждает другую вещь: соотношение между предопределенностью и личной борьбой. То, что славные и “главные” на вид герои мрут, это же не только свежий для жанра, известного своим фан-сервисом и практически неубиваемыми главгерами, ход, это мысль: с одной стороны, есть рок, который не обскочишь, в момент надежды или триумфа настигает, с другой стороны, кто-то, по всем предпосылкам, должен был давно утонуть, бьется-бьется и выплывает. Кармы нет, предопределения нет, логики нет. Или есть? Поэтому “Песнь льда и пламени” интересно читать – вроде бы нам и на свадьбы ходить не очень опасно, а все равно мало кто не задумывался, где граница между достойной борьбой до победного и списанием ситуации в убытки, пока все ресурсы не сожрало известное когнитивное искажение.

Все книжки Робин Хобб промалывают толстый пласт современной популярно-потребительской психологии. Вот это все: принятие своего тела, детско-родительские отношения, старость и умирание, манипуляции и предательство, работа с травмами, гомосексуальность и сексуальная амбивалетность, суррогатная семья. В каком-то смысле, ее книжки – это “Маленькая жизнь” минус Нью-Йорк, плюс экшн, плюс драконы. Поэтому истории довольно женские и душекопательные, но по-своему полезные. Все замаскировано довольно когерентным миром, где все со всем оказываетя связанным, ну и приключения разные. То злобный принц узурпирует власть, то таинственная напасть из-за моря, то у девочки кораблик отожмут.

По-хорошему, вся последняя трилогия легко помещается в одну книгу, потому что в первой части не происходит примерно ничего, во второй идет вялое перемещение героев по карте, и только в третьей долгообижаемые хорошие герои дают прикурить плохим, а потом все логически завершается сильно увеличенной пирамидкой, которую Шут дарил Фитцу в конце предпоследней трилогии. Зато да, терапевтичненько.

Единственная новая и здоровская придумка – это то, как прорицатели стали рабами своих слуг. Как у Янигахары целый монастырь почти комически адских монахов, так и здесь – полная крепость корыстных и властолюбивых людишек, которые, как овечек, разводят прорицателей, и ведут большую базу данных из их вещих снов, чтобы использовать для дальнейшего обогащения. А иногда они выпускают в мир Белого Пророка – черного лебедя, который может радикально изменить ход истории. Мерзкие форсайтисты, короче.

Фух. Робин Хобб писала эту историю двадцать лет, я с ней провелка лет пятнадцать, и неимоверно много воды утекло с тех пор.

Волны волны волны

Homo Deus: A Brief History of Tomorrow. Логическое продолжение Sapiens. A Brief History of Humankind

Слушать было интересно, вспоминать скучно – через несколько дней драма размена гуманизма как основной идеологии на что-то другое перестает казаться так уж здорово описанной. Саму драму я не отрицаю. С людьми, с институтом семьи, со всем вокруг действительно что-то произойдет.

Общую идею мы уже столько раз слышали, что и повторять ее неприлично –  в обозримом времени человечество с высокой вероятностью преодолеет базовые проблемы: голод, войну, чуму и даже старение. И тогда перед ним станет вопрос, что, собственно, делать дальше. Скорее всего, нас не ждет неудержимая космическая экспансия, максимум, научная колонния на Марсе. То есть, особенно расширяться некуда, поэтому, чтобы выжить, человечество должно будет запустить новый суперпроект, отличный от проекта “выживание”, как ни странно. И – вот еще важное обстоятельство – так или иначе в мире появится что-то-кто-то поумнее нас. То ли великий цифровой разум, то ли людены выведутся. Что же тогда будет с человеком?

Сейчас человечность – это суперценность, но это же философия: примерно сто пятьдесят лет назад гуманизм стал базовой “религией” – с точки зрения инопланетянина Харари, все, во что люди массово верят – религия.  Гуманизм, если что, это не синоним гуманности, а идеология в которой абсолютной ценностью является уникальная человеческая индивидуальность, счастье и самовыражение отдельной личности. Гуманизм – это общество потребления, гуманизм – это спасение рядового Райна, гуманизм – это культ счастья и комфорта, гуманизм – это идея призвания, гуманизм – это разрешение человеку устраивать адок для животных, чье мясо вкусно и полезно, да много что такое гуманизм.

Харари проблематизирует: если в скором времени на Земле появится более мощный разум, чем человеческий, то что же тогда, прощай, гуманизм? Ведь человек – не мера всех вещей, если объективно. Вот эта центральная идея гуманизма, что в каждом из нас горит искра особого, неделимого и самоценного сознания – она же ложная, если обратиться к чистым фактам. Нет никакой суверенной индивидуальности. Нет истинно наших желаний. Память врет, когнитивные искажения у нас такие, что удивительно, как мы вообще живем, вернее, неудивительно. Вот это волшебное ощущение собственного “я” – иллюзия, которая живет только момент, артефакт работы сложной нервной системы. Свободы воли нет – все так сказать решения принимает набор алгоритмов, зашитых в органику, и спустя пару милисикунд после принятия решения нам кажется, что это мы так захотели или услышали внутренний голос.

Дальше Харари описывает технорелигию, которая может прийти на смену гуманизму, и это у него как-то бледно получается. Датаизм концептуально еще недостаточно проработан. Если интересуетесь, прочитайте здесь статью, где это все описывается примерно с той же подробностью, что и в самой книжке.

И тут можно подумать несколько вещей. Во-первых, идеология, доведенная до состояния религии, здорово институализируется, отращивает механизмы самосохранения и склонна к сохранению гомеостаза. Теоретически, прогресс может быть угрозой гуманизму – ну там искусственный интеллект и общество предельного благосостояния -и это значит, что гуманизм будет сдерживать прогресс. Более того, гуманизм особенно хорошо процветает в ситуации опасности для человечества, поэтому мы запросто можем создавать себе опасности сами, например, с помощью войн, технокризисов, экологических проблем, найдем чего еще. Так что – пародоксально – гуманизм еще может устроить нам веселье с разнообразными лишениями, зато в атмосфере осознания самоценности человеческой личности. В этом смысле, Стругацкие не совсем были правы, когда положили деятельный гуманизм в основу цивилизации Полдня. С другой стороны, мир Стругакцких предполагает почти бесконечный рост, там космическая экспансия была, а у нас ее нет. И проблемы с идеей роста вообще очень даже ждут нас впереди.

И второе – есть еще шанс шагнуть в своем гуманизме дальше, и это как раз поможет преодолеть его сдерживающие эффекты. Вот эта мысль, что, чтобы защищать свою позицию, обязательно нужно быть чем-то лучше, она же ложная. Апологетика про “нашего великого вождя – их гнусного предводителя, нашу мудрую веру – их примитивные суеверия” – детский сад какой-то. “Мы” для себя важнее, чем “они” только потому, что это мы. Выведутся людены – красивые, как эльфы, и сверхчеловечески умные, а также добрые и справедливые, так ну и что. Все равно надо будет за себя бороться. Вот это и есть настоящий гуманизм нового поколения: человек важнее, а что он в го хуже машины играет, так и каждый из нас в большинстве своих свойств хуже кого-то, что теперь.

Вот еще подумала, начнется вдруг какая-нибудь история с пост-человеческим суперразумом, сразу люди вспомнят всю презираемую сейчас литературную традицию фэнтези, где разбирается взаимодействие разумных рас, как пророческую. А Толкиен станет знаменем человеческой борьбы с сверхлюдьми, потому что у него сверхлюди-эльфы благополучно отправляются в закат из-за угасания жажды жизни.

 

И еще: человек может преодолевать свои ограничения.  Как убедительно показал Каннеман, естественное мышление подвержено ошибкам и искажениям, но у нас есть возможность апгрейдить себя сложными умственными конструкциями, которые тоже небезупречны, но их небезупречность подконтрольна. Мне это на математике понятней всего: вот попробуйте себе представить вектор – нормальное же, естественное понятие, хорошо описывает, скажем, скорость. Теперь попробуйте представить себе тензор. Попробуйте естественным сознанием представить себе пятимерное пространство. И n-мерное. Сначала не очень получается, потому что это абсолютно неинтуитивные вещи, которые и не нужны были никогда обитателям лесостепей, но постепенно можно научиться. Вроде бы охотники и собиратели имели мозг больше и мощнее нашего, поскольку жили в жестоком мире универсальных способностей. Зато мы умеем создавать в своем сознании огромнейшие искусственные конструкции, которые обеспечивают нам надчеловеческое мышление. Что еще поразительней, мы эти конструкции контролируем, что доказывает существование теоремы Геделя. То есть, мы можем создать нечто более сложное, чем наше сознание, а потом найти в этом конструкте противоречия и границы применения.

Психобол

The Undoing Project: A Friendship that Changed the World

Автор знаменитого “Манибола” частично пересказал знаменитый “Думай быстро, думай медленно” Каннемана, добавил отдельную главу о своем же “Маниболе” и биографию трудового тандема Каннемана и Тверского. Но, в целом, это вполне себе ок книжка. Для меня еще и идеально скомпоновалась с Homo Deus, который я сейчас слушаю – там есть прямые цитаты из Каннемана, подтверждающие общую мысль о заведомом несовершенстве человеческого разума.

Они выяснили много поразительных вещей, которые говорят одно: ограничения человеческого разума не столько в его недостаточной мощности – типа неспособности просчитать все комбинации в шахматной партии, сколько в системных ошибках. Поскольку эти ошибки люди совершают массово и типизированно, то речь идет уже о закономерностях, с которыми можно работать. Закономерности работают для всех: и люди, прошедшие университетский курс матстатистики и теорвера неверно оценивают вероятности в быту, врачи откровенно контр-логично ставят диагнозы, все подряд склонны считать хорошими потенциальными офицерами людей, которые просто похожи на хороших офицеров.

Или вот отличное: человек оценивает болезненность перенесенной процедуры любой только по пиковому уровню боли и по ощущениям в самом конце. То есть, если нужно кого-то пытать так, чтобы он запомнил все как нечто ужасное, стоит обращать внимание на эти два параметра. Или вот: человек обычно не может предугадать, что доставит ему радость и удовольствие. Существует неизбежный разрыв между идеей приятного и переживанием приятного, поэтому, например, так называемые отпуска обычно состоят из довольно малоприятных событий (перелет, ожидание, обгорели, укачало, натерло, купили благовония на рынке), а в сознании они отмечены как что-то хорошее. В общем, пора перестать отлынивать и прочитать думай-быстро-думай-медленно.

Вот что в книге плохо раскрыто, так это тайна совместной работы двух мощных умов – Тверского и Каннемана. Ну проводили они вместе часы, разговаривали, Каннеман было больше генератором идей, а Тверски – развивал их и продвигал хорошо. Потом разошлись, потом рассорились, когда Тверски узнал, что осталось жить пол года, снова начали общаться, и нобелевская речь Каннемана посвящена ему.

Не впечатлилась, в общем.

 

Полдник вместо Полдня

Sapiens: A Brief History of Humankind

Sapiens. Краткая история человечества

Если бы инопланетянин, которому не очень нравятся люди, получил грант на изучение и описание человечества в целом, то получилась бы примерно эта книга. Не, даже не инопланетянин а люден из будущего – тот самый доросший до божественных сил человек или кибер-человек, о котором автор пишет в своей следующей книге Homo Deus, и не книгу написал, а просто подумал, пока жвачку от каблука отлеплял, а нам, чтобы расшифровать эту мысль, двенадцать часов звукозаписи. В Sapiens нет особенно хлестких тезисов – роль универсального мозгодава типа “черного лебедя” или “географической предопределенности”, который бы тащился через всю книгу с бесконечными рефренами, выполняет несколько размытая идея “воображаемой реальности”. Зато есть не совсем типичный для историка взгляд на человечество как на единую систему, и – главное – замечательная отстраненная интонация. Дроздов-стайл.

Вот был малочисленный и не особо впечатляющий вид всеядных млекопитающих, одновременно еще 5-6 очень близких ему. Ничтожное влияние на экологию, ничего выдающегося. Но однажды у них что-то такое случилось, что они научились действовать большими организованными коллективами, долгосрочно и гибко. Гибко и небольшими коллективами много кто умеет: например, шимпанзе ведут свои небольшие войны, контролируют территорию, поддерживают сложную иерархию. Но размер группы не может превышать определенного порога, и шимпанзе готов кооперироваться, только с очень хорошо ему знакомым шимпанзе, с новым не объяснится. Муравьи и термиты замечательно ведут организованную деятельность, но они негибкие. Люди вот все сразу, потому что у них есть такая штука – разделенная воображаемая реальность, в которой они все могут пребывать и координировать свои действия.

В своем развитом виде “воображаемая реальность” – это, например, деньги, государство, религия. Полезные инструменты, которые помогают людям создавать все более и более сложные общественные механизмы. Даже сельскохозяйственная революция не может произойти без создания своей “воображаемой реальности”, пусть даже еще и незамысловатой, только позволяющей как-то сладить с идеей не есть посевной материал, планировать год, отдавать часть воинам и прочим. Вера охотников и собирателей была примитивным легким анимизмом, где все уравнивались – охотник и олень, человек и дерево. Религия сельского труженика устроена принципиально иначе: в ней не может быть спиритуального равенства человека и животного, и контроль над происходящим – мором, засухой и падежом скота передан на свежевыдуманный уровень выше. Настоящий теизм, религии с богами, нужны земледельцам и скотоводам, а охотники и собиратели в таком не нуждаются.

Автор не в восторге от траектории человеческого развития, которое, хотя и выглядит впечатляюще, не увеличивает количества счастья в мире. Охотникам и собирателям жилось интересней – что может быть приятней, чем ходить по бесконечным вольным просторам, свободней – иерархия в этих сообществах простая, вольнее – на добычу пропитания тратится часов пять в день, остальное время занято досугом и социализацией. В чем-то до-сельскохозяйственный человек даже здоровее был, чем мы сейчас, хотя и не чистил зубы. Детская и материнская смертность, конечно, достигала устрашающих процентов, выход на пенсию чаще всего означал, что однажды ты отстанешь от соплеменников, потому что не будет сил поспевать, и тут же от них отстанет воин с топориком. Зато, кто не умер лет до десяти и не достиг еще преклонных лет, не знал болезней, которые мы сами себе создали тесным общением с животными и птицами, а это оспа, грипп, сифилис, болезней, распространяющихся из-за антисанитарии крестьянского жилища – чумы, холеры. Вполне себе счастливо люди жили, а также минимально наращивали общую сумму страдания в вокруг себя – потому что, как говорит автор, намного приятней быть предпоследним в мире белым носорогом, живущим в постоянно сокращающейся экологической нише, чем домашней свиньей, которую кормят, охраняют и лечат. Домашней свиньей, курицей или коровой быть очень, очень плохо.

Мне нравится эта идея про воображаемую реальность, особенно, как она на английском языке звучит, потому что imaginary realty круто перекликается с imaginary numbers, то есть, комплексными числами, которые, может, не совсем очевидны в бытовом сознании, но вполне себе имеют смысл. Не то что бы вполне новая мысль, но все равно здоровская. Взгляд из далекого космоса на все это дает автору возможность относиться примерно одинаково к теическим религиям, полу-религиям типа высокого буддизма и даосизма, около-религиям типа стоицизма и конфуцианства, совсем не религиям – коммунизму, либерализму и гуманизму. Для людена оно все примерно одинаковое по структуре, мелкие различия типа “строить золотую статую или нет”, “получать отлучение от церкви или приговор в суде по правам человека” – не так важно. Есть колоссальная воображаемая конструкция, к которой подключены миллионы людей, и готовы по шестьсот лет что-то вместе эдакое делать. Конкретный набор сказок не важен.

Увлекательная, в общем, книжка. И русский перевод есть, не знаю, насколько хороший.

После нее автор написал Homo Deus: A Brief History of Tomorrow, которая тоже очень ок, я дослушиваю. У меня было опасение, что он уйдет в технические прогнозы достижения бессмертия и могущества людьми – все эти редактирования генома на космическом лифте, но нет. На самом деле, там автор продолжает разбираться с воображаемыми реальностями, особенно, с наиболее актуальной сейчас – гуманизмом.

Похожие и тоже хорошие книжки:

 

Хагакурэ Сенеки

Dying Every Day. Seneca at the Court of Nero.

Отличная книжка о том, как важно оставить после себя правильные тексты. Вот Сенека – редкий карьерист, который, без особых на то предпосылок, хотел быть золотым голосом Рима и сенатором – и стал же, а потом стал главным философом при троне, нравственным наставником Нерона, стяжал огромное состояние на императорских подарках и ростовчиществе, и пал жертвой своего ученика, когда пошла волна расправ после неудачного покушения.

Все годы правления Нерона Сенека занимал смутный, но высокий пост типа “первого друга императора”. Давал Нерону, который не очень хотел заниматься госуправлением, ценные советы и сочинял пространные объяснения для Сената очередного политического убийства по приказу принцепса. Вот почему Нерон отправляет отряд солдат, чтобы заколоть (после того, как ее не удалось утопить) Агриппину – собственную мать и дочь римского героя Германикуса? Нуууу, почтенный Сенат, во-первых, Агриппина сама планировала заговор, во-вторых она бросилась на меч, когда поняла, что ее замысел может быть раскрыт, в третьих, давайте поговорим о сложностях применения критериев нравственности к носителю верховной власти.

В своих текстах – открытых письмах и трагедиях – Сенека был и мудр, и велик, и прекрасен. Сохранились едкие обвинения современников, что как оратор он был (особенно по молодости) не блестящ – говорил быстро, невнятно и тихо, и слава великого ритора создавалась благодаря записанным речам. Марк Аврелий потом читал работы Сенеки, стал Марком Аврелием, императором-философом и стоиком на троне. Сенека тоже мог бы стать стоиком-императором, потому что с наследованием верховной власти в Риме все было неоднозначно, и, будь первое большое покушение на Нерона удачным, он бы мог и занять место принцепса, если бы его поддержали преторианцы.

Сейчас в жанре селф-хелпа пошла мода на стоицизм: A Guide to the Good Life: The Ancient Art of Stoic Joy, всякое такое. Селф-хелп подвержен постоянным колебаниям между двумя полюсами – от мотивационного и духоподъемного “да-да-да, вижу цель, не вижу препятствий” до смиренного “возможно далеко не все, не мучайся из-за недостижимых целей, просто делай свою окрестность лучше”. Сейчас идет общее движение ко второму полюсу. Стоицизм – прямой и недекоративный – про это. Быть дерзким и спокойным, не ведать ужаса и злости. Культивировать в себе готовность умереть в любой момент, не становиться рабом комфорта, практиковать рациональное мышление. Как буддизм примерно, только без благовоний и колокольчиков. Протестантский буддизм, для которого и Будда не нужен.

Очень интересно, как стоицизм, красиво описанный Сенекой, смыкается и с буддизмом и с самурайской этикой. Он, в общем, эмоциональный автор, хотя и хотел всю жизнь быть стоиком – много увлекается. В проповеди идеи холодной готовности к смерти как залогу абсолютной свободы доходит до несколько экзальтированных описаний, как рабы выбирали путь на свободу – один из них засунул в глотку губку для мытья и задохнулся, другой продел голову между спицами боевой колесницы на гладиаторской арене и сломал шею. Напоминает истории о решительных самураях, которые откусывали себе языки, чтобы не даться врагу живьем. Рассуждение о том, что стоик умирает каждый день – чистое Хагакуре.

Тоже самое с причудливыми семейными ситуациями, которе люди создавали, чтобы скрутить правильную властную конструкцию. У императора Клавдия был сын Британикус и дочь Октавия. Клавдий вел происхождение к Августу Октавиану, но не первосортно – через сестру великого императора. То есть, не идеально чистая линия, много других потомков с примерно равноценными данными. После того как его супруга Мессалина была вынуждена покончить с собой (под некоторым давлением отряда солдат), Клавдий женится на Агриппине, которая как раз приходится Августу правнучкой и дочерью – герою недавней войны Германикусу. У Агриппины уже есть сын Домитиус (после усыновления он получает новое имя Нерон), немного старше Британикуса, и Клавдий решает женить Домитиуса на своей дочери Октавии, чтобы обеспечить место императора, если не своему сыну, то почти гарантировано своему внуку. Клавдий  Октавию Клавдий отдает на на удочерение знатной семье, чтобы ее брак Нероном не был бы инцестуальным.В романах о средневековой Японии тоже любят такую пересборку устроить. Судьба Октавии могла бы стать темой печальной баллады и сюжета из GoT: ее отец убил ее мать, ее мачеха убила ее отца, ее муж убил ее брата, а потом сослал ее на скалистый остров, чтобы потом послать отряд солдат, который, по семейной традиции, принудили ее вскрыть вены.

Еще из интересного: самый знаменитый и влиятельный из современников Сенеки не Нерон, а апостол Павел – человек, который сконструировал христианство в известном нам виде. Когда апостола арестовали в Иерусалиме за проповеди, он воспользовался своим правом римского гражданина предстать перед судом императора и был доставлен в Рим. Об этом периоде жизни Павла ничего неизвестно, но есть красивая легенда о том, что там он подружился с Сенекой. Существует даже переписка между ними, скорее всего, поддельная.

Итого: хорошая книжка, увлекательная. Также можно почитать S.P.Q.R. Мэри Берд, который недавно выпустили на русском.

Гора и блохи

Манарага, Владимир Сорокин

Сорокин – не то что бы мой вариант comfort reading (к этой категории у меня относится давняя европейская история, полусказочные цезари и плантагенеты), но очень уютный писатель. Я упоминала об этом странноватом эффекте, который хорошо описывает Быков – и Кинг для российского читателя именно что милый, примиряющий автор. И Пелевин. В сюжете будет, конечно, конечно, что-нибудь вроде зооморфа, поедающего собственную грудину, поджаренную на собственном подражании Ницше (еще неизвестно, что из этого хуже), но нужно различать описываемое мироустройство и сюжет. У некоторых авторов ничего жуткого не происходит, а как почитаешь, так и все, потому что за обыденностью стоит безнадежное откровение о сути бытия.

У Сорокина же главное послание – это победа жизни над всем. Мне кажется, что его главное свойство как писателя состоит в удивительной витальности, избыточности жизни во всех текстах. Я это очень ценю, потому что малохольного всегда много, а энергии – мало. Стремление к жизни, жажда жить, к сожалению, тоже в дефиците, все больше тощих плодов, до времени созрелых – чего там далеко ходить, в конце прошлого года мы же все читали восемьсот страниц, на которых один парень, питающий глубокое отвращение к жизни в ее базовых проявлениях, все пытался помереть, толпа неплохих людей пыталась не дать ему это сделать, и все более-менее сносное там происходит в стерильном Нью-Йорке, а все ужасное – в кишащей и шевелящейся провинции. Я думаю, что любовь к жизни – это важнейшее, труднейшее и одно из самых привлекательных качеств, которое может быть у человека.

В “Манараге”, “Теллурии” и остальных сорокинских книжках все шевелится постоянно, жрет, сношается, бегает – не от желания автора что-нибудь скандальное написать, а потому что он так чувствует и показывает биение жизни. Есть, пожирать – вообще же главный эволюционный режим активной протоплазмы, поэтому еде во всех видах у него сообое внимание уделяется. По-моему, есть здесь что-то от Гоголя, который тоже ощущал себя в крайне населенном и телесном мире. Не удивлюсь, если Гоголь в свое время читался, ровно как Сорокин сейчас, у него же неимоверно новаторские тексты. Вот и в “Манараге” не зря столько насекомых мелких: умные блохи попискивают, клопик и вошь дружат, все жрут. Чего там, все хорошее нужно в каком-то смысле съесть, сделать частью себя, иначе как с ним.

Да, и монолог великана Толстого из вставки-стилизации страшно, неимоверно похожа на обращение Пия XIII из “Молодого папы”. Надеюсь, это запланированный комический эффект.

Еще смешно получилось с контекстом чтения. Я купила аудоверсию на Литресе, а там оказались перепутаны файлы и главы: с первого по четвертый файлы, на самом деле, самый конец романа, а начало – в пятом и далее идет по порядку. Слушать книжку о мире, где бумажные книги стали объектом конечного потребления, в ошибочной цифровой версии – может, так даже правильней. Тем более, что разницы между тем, чтобы слушать последнюю четверть и весь роман, и нет. Он, как голограмма, в каждом кусочке – вся информация, чем больше кусочков, тем выше разрешение, но не то что бы что-то принципиально новое появляется. Можно и главку любую послушать, тоже будет вполне ок. Чтец, кстати, хороший.

Где сердце спрута и есть ли у спрута сердце

Other Minds: The Octopus and the Evolution of Intelligent Life

Синяя кровь, видящая кожа, способная менять цвет, восемь полуавтономных конечностей – и большой мозг (500 миллионов нейронов, почти как у собаки). Это осьминог, самое умное животное из бесповозвоночных, самое чужое нам животное из сколько-нибудь умных. Осьминоги страшно далеки от людей, собак и птиц с точки зрения эволюционного развития: последним общим предком был беспозвоночный червяк, живущий в океане, потом пути наши разошлись совершенно, чтобы через миллионы лет не то что бы сойтись, но обрести что-то общее: интерес к интересным, заведомом несъедобным, предметам.

Действия осьминога, его способности – учиться, запоминать, играть – похожи на то, что делают, скажем, птицы или даже крысы. Но устройство осьминога принципиально другое, вообще не сравнимо ни с какой крысой ни в чем. И это гипнотически увлекательный факт. Мозг человека – сложный, конечно, орган – можно рассматривать как мозг рыбы + слой от мозга рептилии + слой от мозга простого млекопитающего + мощная кора полушарий. Что-то в процессе эволюции приняло на себя новые функции, но, в общем, понятна картинка преемственности.

У осьминога от динозавра нет ничего. У него вообще пищевод прямо через мозг проходит, а в щупальцах нейронов больше, чем в головном мозгу. Каждое щупальце соединяется с мозгом довольно тонким нервным каналом – и, похоже, действует с изрядной долей автономии от центра. Возможно, даже имеет собственную небольшую память. Умножьте все это на малопредставимую для нас среду обитания осьминога – мир, где гравитация имеет совсем другое значение, где все окружающее пространство заполнено чем-то живым, мир воды, от которая мало чем отличается от крови. Осьминоги – практически инопланетяне для нас. В гавайском мифе осьминоги – последние живые существа, оставшиеся с прошлого цикла сотворения и разрушения мира, что даже похоже на правду.

Насколько умны осьминоги с их 500 миллионами нейронов? Стандартные лабораторные тесты дают умеренныей результат – можно научить осьминога проходить лабиринт, распознавать карточки и все такое. Но лабораторные тесты на интеллект это примерно так:

Осьминоги лучше проявляют себя в более свободных ситуациях. Замечательно открывают почти любые крышки и замки, прицельно вырубают свет в помещении – струей воды бьют в выключатель. Или струей же воды закорачивают проводку во всем здании. Или изводят какого-то конкретного человека, каждый раз обливая его. Используют орудия, развлекаются с любыми сложными штуками, воруют еду у рыб из соседних аквариумов, изобретательно пытаются сбежать. Один из исследователей осьминогов утверждает: “Когда вы работаете с рбыами, рыбы не представляют, что они сидят в искусственном аквариуме. Другое дело – осьминоги. Они знают, что сидят в специальном таком месте, а вы находитесь вне его. И все их поведение рефлексивно”. Когда осьминогу надоест его аквариум, он будет специально забивать сток, чтобы вода полилась через край и затопила всю лабоаторию. И еще раз, и еще раз.

Интересно, что обычно развитый мозг принадлежит социальным существам, которые живут в сообществах, имеют сложное брачное и родительское поведение. Осьминогов это не касается: обычно каждый там сам по себе, разве что самка охраняет кладку, взрослые особи могут побороться за хорошее убежище, но, в общем, они одинокие создания. Откуда тогда берется способность различать между собой людей и множество достаточно избыточных возможностей?

Что здорово в этой книжке, так это то, что автор – философ, а не биолог, поэтому его занимает самый главный вопрос: где в этом всем сознание. Осьминог смотрит в глаза человеку и совершает вполне целенаправленные действия – что важно, не всегда практичные. Но что там, за этими глазами делается, есть ли кто в домике, или это “просто” живая обучаемая нейросеть с изощренными нелинейными реакциями? Если с осьминогом случается что-то плохое, то его нервная система просто реагирует на повреждение, стремясь минимизировать вред и максимизировать вероятность выживания организма, или ему больно? Does damage feel like anything to a squid? Does it feel bad to them?, – спрашивает себя автор (про кальмаров там тоже есть).

На одном конце шкалы – физико-химическая реакция живой клетки на раздражитель. На другом – человеческое страдание. Но между ними много, много градаций восприятия. Где-то – до сознания – возникает феномен самоощущения. Еще не сознание, но уже ощущение. Дальше по шкале есть субъективное переживание, но тоже еще не сознание. Как расставить по этой линейке черепах, осьминогов, собак и людей? Есть ли у спрута сердце в этом смысле?*

Любопытно, что поиск феномена сознания идет через исследование боли. Преувлекательная часть книги, жалко, что короткая, посвящена именно этому – рождению субъективного переживания боли. Насекомые обычно, даже существенно поврежденные, продолжают заниматься тем, чем занимались. Они не пытаются залечить поврежденную ногу, поберечь раненное место. Значит ли это, что их нервные ганглии просто отфиксировали изменение в карте тела, но не стали запускать какие-то дополнительные алгоритмы действия? Или муравей “знает”, что баюкать раненную лапку бесполезно, все равно время его сочтено, поэтому “лучше” продолжить тащить гусеницу? Крабы – довольно близкие к насекомым создания – будет что-то делать с повреждением. Значит ли это, что он что-то чувствует или просто для краба целесообразно попробовать восстановиться? Осьминог будет реагировать на боль довольно многообразно – значит ли это, что он субъективно страдает, или это артефакт сложности его тела?

Это все имеет значение еще и вот почему: эволюционно позвоночные и беспозвоночные разделились в кембрийском периоде, страшно давно. Общий предок точно был совсем незатейливым созданием, лишенным субъективного восприятия (ну вот точно). Если у тех же осьминогов что-то такое есть, то они развили это совершенно самостоятельно и независимо, и это значит, что феномен субъективного восприятия в природе возникал несколько раз, что это вполне себе логичный, неслучайный и закономерный эволюционный путь, удачное решение. Значит, что такой же путь эволюция может пройти где-то еще.

Итого: хорошая, раздумчивая книжка с красивыми описаниями и фотографиями. Мне бы больше про матчасть, как там конкретно все устроено, но это, наверное, редактор у автора отбил: никто не купит книжку, где на сто страниц расписываются мозги осьминога. А я бы купила.

______________

* европейское законодательство по защите прав животных запрещает оперировать на позвоночных без анестезии, поскольку позвоночным приписывается феномен самоощущения. Беспозвоночных закон не защищает, но осьминоги признаны “почетными позвоночными” и попадают под действие.