Let your balalaika sing what my guitar wants to say

Gorbachev: His Life and Times

Моя концепция изучения новейшей российской истории состоит в том, чтобы читать работы зарубежных авторов. Не из низкопоклонства перед Западом – ради отстраненного взгляда и великой американской традиции работать с источниками. Биография Горбачева стоила мне не меньше ста подписчиков в телеграме, но я считаю, что, стоит преодолеть рефлекторное отвращение к “этой всей мути про перестройку и девяностые”, как история расцветает яркими красками. Многие вещи стали сильно понятней.

Внезапно осознала, что советская история совсем короткая, важная, да, а промелькнула, как молния. Горбачев – деконструктор СССР был человеком, сформированным в самом первом этапе создания страны. Он не видел собственно революции и гражданской, но у него в семье были пострадавшие от коллективизации, отец воевал, сам он застал довоенный период примерно в той же мере, как я – советский. То есть, заметно. Я вот до сих пор помню, как мне влетело от мамы за то, что мы с какой-то девочкой играли в политизированную игру на базе переговоров Рейгана и Горбачева, после чего я долго питала к обоим смутную антипатию. Это удивительно – казалось бы монументальная и колоссальная эпоха СССР полностью покрывается историей одной семьи в обозримом масштабе.

Поэтому то, что он делал – при всей свежести подхода к вопросу – укоренено в послевоенном периоде и в хрущевском докладе, и в шестидесятых годах. Отсюда следует очень важный вывод: то, что в голове сейчас у текущей власти, тоже порождается не двадцать первым веком, не обществом технологической утопии, и точно не будущим, а формообразующим для них периодом, то есть, горбачевской перестройкой. Из этого времени можно извлечь очень конкретные и вовсе не модернистские уроки: власть довольно легко перехватывается, если есть кто-то, очень энергичный и жадный до этой власти. Настоящий народный протест – дикая сила. Искренняя, теплая дружба с зарубежными лидерами не дает никаких выгод: помощи не будет, скорее свою войну профинансируют, если вдруг разразится путч – спасать никто не побежит, на прощание понашлют кипы горячих писем, но выкручиваться все равно придется самому. Короче, из ошибок Политбюро сделаны выводы.

Проблема конкретно этой биографии в том, что она длинная там, где можно и укоротить, сжатая и расплывчатая в ключевых эпизодах: Горбачев и Чернобыль, Горбачев и Афганистан, Горбачев и путчисты, Горбачев и печальная поездка на саммит в Лондон, где он встретился со всеми своими друзьями – Бушем, Колем и Тэтчер, и не получил от них никакой экономической помощи. У одного война в Персидском заливе, у остальных еще что-то. Может, если бы влили в экономику денег, то и смогли бы вырулить помягче.

Пресновато получилось. Я понимаю, что есть много резких текстов, но они все истерические, а хотелось бы, чтобы автор чуть меньше любил своего героя, чуть больше концентрировался на этих фокальных точках истории. Камон, про человека, который – пусть даже в закрытом документе – назвал советскую деревню внутренней колонией, можно и поинтересней написать. Он был любимым учеником Андропова. Его на улицах городов разных стран встречали восторженные толпы, люди всерьез его любили, так папу Римского не встречали. Кто с Горбачевым работал, тот либо очень его любил, либо ненавидел, некоторые вообще находили в нем психопатические черты – вот это сверхъестественное обаяние человека, который ничего не чувствует и любит только власть. Мог бы и лучше постараться, Таубман.

В итоге, самой драматичной частью биографии стало описание периода после путча и до сложения полномочий. Я неправильно всю эту историю помнила: у меня путч, обстрел Белого дома и переход власти Ельцину слились в одно событие. Как выяснилось, Слава КПСС – вообще не человек, и Белый дом обстреливали уже в 1993, после августа 1991 были еще четыре сумрачных месяца, когда Президент СССР постепенно выпускал из рук страшную власть одного и самых могущественных людей планеты. Это, я вам скажу, просто Шекспир.

Есть в этой книжке и крайне сомнительные вещи: я поспрашивала старших – никто не слышал, чтобы на черном рынке в 1985 году видеокассеты с записью ленинградской речи Горбачева продавали по 500 рублей. Ну бывает. Остальное вроде ок выглядит, особенно трогательно автор поясняет значение в речи патронимов и различие между ты/вы, неведомое англоязычному читателю.

Испытала небольшое потрясение, когда увидела, что у Таубмана есть биография Хрущева, за которую он получил Пулитцера. С одной стороны – еще пол тысячи страниц в обществе дьявольски хитрых пузанов в серых костюмах. Воспоминание из моего советского детства: мне четыре года, я сижу одна дома, по телевизору идут новости с перечислением смешных, но все равно унылых фамилий “товарищи … Крючков, Воротников, Слюньков … ” С другой стороны – Карибский кризис, который меня всю жизнь отдельно волнует, космос и атомная бомба, непонятное выдворение Хрущева с поста. Кажется, еще сто подписчиков отпишутся, потому что хуже Ленина в этом плане – Горбачев, а хуже Горбачева – Хрущев.

 

Лисы, станьте ежиками

On Grand Strategy

Как говорили нам в школе на уроках литературы, нельзя подменять сочинение пересказом. Автор – йельский профессор, специализирующийся на военное истории – читает годовой курс по стратегии, и вот, целую книжку написал. Очень соблазнительно. Но получился, в основном, пересказ ключевых исторических сюжетов с гуманитарным впрыскиванием в них отсылок к Сунь Цзы, Макиавелли, Клаузевицу, Льву Толстому и Исайе Берлину. Последнему особенно досталось – метафора из единственной сохранившейся строки античного поэта Архилоха “лиса знает много истин, а еж знает одну важную истину”, которую Берлин выудил из небытия и вернул человечеству, навсегда запала автору в душу.

Это одна из тех книг, которые люди покупают, условно, для “лучшей версии себя” – чтобы прочитать и познать тайны стратегии. Упомянутые Сунь Цзы и Макиавелли относятся к этой же категории. Но именно стратегии там нет – ни в форме многих истин, ни какой-то одной важной истины. Сам по себе компедиум исторических событий слушается вполне ок – я не пожалела о растрате 1 кредита Audible, особенно хорошие главы про Гражданскую войну в США. Я и не представляла, что коллизия была настолько сложной: штаты, в которых запрещено рабство и запрещено возвращать беглых рабов владельцам, штаты, в которых рабство запрещено, но вернуть беглое имущество – ок, рабовладельческие штаты, готовые остаться в составе союза, и рабовладельческие штаты-сепаратисты, желающие отвалиться в отдельную конфедерацию. Больше всего проблем было с рабовладельческими Делавером, Кентукки, Миссури и Мерилендом, которые не планировали выходить из союза. Вроде и борьба против рабства, а вроде и – вот они, рабовладельцы.

Больше всего меня удивляет, что для иллюстрации стратегических идей – обычно нехитрых, вроде светлой мысли заманить испанскую Армаду в пролив и там потопить – используются древние-древние плохо документированные кейсы. Ну что нам царь Креркс с точки зрения изучения военного дела. История сама по себе увлекательная, уважаемая – вообще любой античный пример или цитата придают любому тексту некоторое благородство – но камон, что нам весь этот сюжет может рассказать о стратегии?

Я бы очень хотела прочитать книгу, которая бы рассказывала о стратегии через разбор ситуаций, когда принципы стратегической мысли радикально менялись. Например, Наполеон и Кутузов использовали для контроля поля боя систему вестовых, и это была довольно сложная организация, чтобы не было такого – вестового застрелили, приказ не дошел. Тем не менее, у системы есть свои ограничения по скорости распространения сигнала, и стратегам приходилось это учитывать. Очень интересно. Потом появляются системы оперативной связи, которые, вероятно, здорово все поменяли. Или появление стратегического оружия, которое не зря так называется – к счастью, с применением атомного вооружения не воюют, и, надеюсь, не будут воевать никогда, но это был абсолютный переворот. В частности, фронтальные войны с эпохальными сражениями типа Курской Дуги заткнулись, появилась целая новая стратегия, в которой война замещается миротворчеством на территории какого-нибудь особенно несчастного государства. А стратегия современной беспилотной войны?

Что приятно в On Grand Strategy, так это почтение по отношению к русской военной мысли. Ну, условно-российской, поскольку Клаузевиц был как бы нашим, Берлин тоже слегка “наш”, а Лев Толстой – это мы и есть совокупно. Со всеми тремя автор страшно носится, потому что своих идей конкретно в эту книгу он решил не подкладывать.

Еще узнала о существовании Tent Life in Siberia A New Account of an Old Undertaking; Adventures among the Koraks and Other Tribes In Kamchatka and Northern Asia – тревелога сотрудника телеграфного ведомства, заброшенного в далекие края, Expert Political Judgment: How Good Is It? How Can We Know? – тоже не без участия ежа и лисицы, о принципах оценки экспертизы, и собственно работы Исайи Берлина, которые, по всей вероятности, я не одолею. Плюс комментаторы на Амазоне, которые ругают On Grand Strategy, хвалят его же The Cold War – прочитаю хотя бы бесплатный сэмпл с амазона, вдруг правда хорошая. Холодная война условно начинается с карибского кризиса, заканчивается правлением Горбачева, и то, и то – потрясающие истории.

Бухгалтерия царских богатств

Царские деньги. Доходы и расходы дома Романовых.

Редкая книга, которая не описывает историю в залоге “делали то – сделали это”, а обращается к конкретике – вот как именно царские семьи оплачивали свою жизнь, сколько и на что тратили. Только бухгалтерия, только хадкор.

Теоретически, Российская Империя была абсолютной монархией, поэтому самодержец владел всей страной и мог распоряжаться любыми суммами из госбюджета. Но это как с учредителем фирмы – вроде бы и твое это все, а получить что-то на руки не так легко.

Принцип царского финансирования заложил Павел I, и очень неглупо. Идея такая: императорская семья получает ежегодное содержание из казны в фиксированном объеме на каждого человека. Источником денег должны служить доходы от удельных имений и проценты с специального капиталла.

Личные расходы императора были отдельной статьей, например, Николай II имел около 2 000 000 ежегодно, а все члены семьи получали свое содержание в примерно следующих объемах:

  • Царствующая императрица – 600 000 рублей в год плюс финансирование двора
  • Вдовствующая императорица – тоже самое содержание и финансирование двора, если она остается в России, а не возвращается в Европу
  • Наследник 300 000 рублей в год
  • Дети царя до совершеннолетия 100 000 рублей в год
  • Супруга наследника – 150 000 в год, в случае вдовства – 300 000 и содержание двора, но только при условии нахождения в России. При отъезде в Европу – 15 000 в год
  • Каждый из детей наследника до свершеннолетия – 50 000 в год
  • Приданное дочерей и внучек императора по прямой нисходящей линии  – 1 000 000, из которых половина должна остаться на банковских счетах в России.

Ну и так далее, со всеми вариантами приданного, сумм “на совершеннолетие”, пенсий вдовам, денег, которые выплачивались императрице за каждого рожденного ребенка (42 858 рублей серебром, до того 150 000 ассигнациями). Кончается все правнуками императора, которые до совершеннолетия или до брака получали по 30 000 рублей в год, а потом – удел деревнями на 300 000 доходу и каждый год 150 000 рублей в год. Праправнуки императора по указу Павла I получали по 50 000 рублей в год после наступления совершеннолетия, а праправнучки – тоже 50 000 после совершеннолетия, но только до замужества. Зато жены праправнуков имели право на 15 000 годового содержания. А пра-пра-правнуки по прямой нисходящей линии с совершеннолетия (девушки с совершеннолетия и до замужества) получают по 20 000 годового пенсиона. И только пра-пра-пра-правнуки уже ничего не получают.

Поскольку семьи разрастались в геометрической прогрессии – у самого Павла I было 10 детей, доживших до взрослого возраста, из которых шестеро дочерей (по миллиону на приданное каждой) – постепенно сумма всех этих пенсионов и выплат собиралась в грандиозные величины. К концу XIX века потомство Павла I с супругами составило 316 человек.

С другой стороны, не надо думать, что “царская зарплата” целиком шла на веселые личные расходы. БОльшая часть тратилась на благотворительные цели и неимоверное количество разных пенсионов и пособий всем людям, которые когда-либо пересекались с августейшим лицом, подарки, награды. Кормилица августейшего младенца получала выплаты до конца своих дней, да что там – молочные сестры и братья тоже могли на Пасху и Рождество заходить за подарочком в 25 рублей. Не то что бы после этого мало оставалось – после необходимых трат на гардероб, зарплаты прислуги, докторов, учителей – у экономных цариц обычно еще был небольшой остаток за год, который они переводили в основной капитал в ценных бумагах. Особенно старались “экономить” детские капиталы, чтобы к совершеннолетию у великих князей и княжон была серьезная сумма на счету.

Царицы вообще были проницательными инвесторами. Капиталы копились в государственных 5% банковых билетах, других ценных бумагах, вкладывались в недвижимость и в драгоценные камни. С процентом тоже интересно получилось, во времена Николая I действовало правило выплачивать по вкладам на свадебный капитал цесаревен по 4%, и это правило как-то само собой распространялось и на другие частные высочайшие вклады. Потом, при Александре II экономическая ситуация уронила ставку до 3%, но семья встревожилась, и император повелел “доплатить” до привычных 4% из сумм Удельного ведомства.

Драгоценные камни, прежде всего, бриллианты, были важной частью инвестиционной стратегии. Как показало начало XX века – самой важной, хотя кто бы подумал. Всего в тот момент семья составляла около ста человек, и, кто сумел вывезти свои сундучки в Европу, тот неплохо жил, а ценные бумаги и российская недвижимость, понятное дело, обратились в ничто. Для дочерей Николая II с 1902 года начали готовиться пакеты с бриллиантами – всего около 600-700 единиц камней.

С бриллиантами цесаревен связан и самый мрачный эпизод книги: даже в Тобольск и потом в Екатеринбург царская семья увезла по-настоящему много ценностей, в том числе, десятки килограммов ювелирных изделий. Когда дело пошло совсем уж плохо, бриллианты и другие камни из лучших зашили в двуслойные корсеты, буквально алмазные панцири, способные отразить пули и штыки, и казнь стала чистой резней. Как же жалко, что они не покинули страну после Февральской Революции, ведь обсуждался же этот вариант, не ушли на подводной лодке Вильгельма, что британские родственники выступили так некрасиво. Кармы не существует, проклятья не работают, невинная кровь еще ни на кого никогда не проливалась, но очень плохо иметь такое преступление в своей истории.

Книжка хорошая и бескомпромиссная: а ну давай 950 страниц с описями коронных бриллиантов, зарплатами прислуги, сопоставлением разных расходов. Отдельные замечательные главы посвящены судьбе заграничных царских вкладов – проводились целые спецоперации по перевозу ценностей в банки Германии, потом, после начала войны, по их переводу в другие европейские страны. Ужасно интересные и трагикомичные эпизоды связаны с княгиней Юрьевской, морганистической женой Александра II и ее постоянных попыток вытрясти из императорской семьи еще денег, пусть даже и под угрозой продажи любовных писем царя с аукциона.

Люблю книги, в которых автор не стесняется выкладывать много фактуры, много документов, списков и цифр – и делает это из любви к вопросу, а если читателю вдруг скучно читать сотни страниц примерно про одно и тоже, то это проблемы читателя. Лучший рецепт нон-фикшена. Я не фанат темы Романовых, но из восхищения перед глубиной проработки темы, купила еще несколько книг серии – “Детский мир императорских резиденций”, “Взрослый мир императорских резиденций”, “Царская работа”.

Закончить лучше веселым историческим анекдотом: Екатерина Великая настояла, чтобы пятую по счету внучку – как раз дочь Павла I – назвали Ольгой, раз уж она родилась в день праздника св. Ольги: экономия же! День рождения и день тезоименитсва совпадает, и подарочек будет тоже один. Еще смешнее с тем, как матушка Николая I специально назначила свадьбу сына на день рождения невесты, тем самым, сэкономив кучу подарков на все следующие годы. Вот же практичные люди были.

 

И еще про царей: “Принцессы Романовы. Царские дочери”,  “Сестры Романовы. Утраченная жизнь дочерей Николая и Александры”.

Мы с бозоном по полю вдвоем

The Higgs Boson and Beyond

Раньше я думала, что самые антистрессовые книжки для меня – это история средневековой Англии и даже слегка экономила их, чтобы на всякую весну хватило Плантагенетов, но теперь можно расслабиться, потому что есть кое-что получше – новые работы, в которых “на пальцах” пытаются объяснить свежие открытия. Я в детстве много такого перечитала, но в то были книжки примерно из семидесятых-восьмидесятых годов – хотя идею бозона Хиггса выдвинули еще в пятидесятых, в детской литературе описывали все до уровня четырех основных взаимодействий.

Довольно долго большая часть новых книжек в условном жанре “про элементарные частицы” оказывалась примерно на уровне моего детства. Ну еще про суперструны могут порассуждать (очень абстрактная и уже не новая штука). Но чтобы прям что-то такое, поражающее воображение, редко встречается. В этом смысле, аудиокурс хороший. Автор разбирается с стандартной моделью за одну лекцию, а дальше рассказывает о современных представлениях о квантовом поле, симметрии и суперсимметрии и о том, какую роль играет хиггсово поле – а именно, обеспечивает для некоторых частиц такое поразительное свойство как масса.

Формат аудиокурса для этого текста – не самая удачная мысль, поскольку многие объяснения строятся на диаграммах Феймана. В остальном курс отличный, дает полное ощущение взрыва мозга. Хиггсово поле? Бесконечная расчетная масса бозона Хиггса и ее приведение к действительной за счет компенсации масс? Возможное потоковое изменение свойств бозона и следующая за ним волна изменения масс? Класс. Как жизнерадостное говорит в завершении автор, сейчас физика очень хорошо и достоверно описывает все в стандартной модели, но за ее пределами ничего не понятно.

Скачала по итогам несколько сэмплов книг про CERN.

Малые данные о многих печалях

Small Data: The Tiny Clues That Uncover Huge Trends

Самая разумная трендостратегия (если вы еще не капитализировали какой-то из хайпов очень плотно) такая: идти с только поднимающимися перспективными трендами и перпендикулярно тем, которые уже дошли до пика кривой Гартнера. В этом смысле заниматься “малыми данными” в противовес Большим Данным крайне логично.

Автор – феноменально удачливый консультант по брендингу – продвигает собственную методику “исследования подтекста” и “малых данных”. Общая идея состоит в том, что статистика и обработка множества потоков данных о людях не может дать истиного инсайта, понимания, почему, зачем покупатели поступают так или иначе. А нужно именно понять, вжиться, распознать скрытые мотивы, о которых и сами люди могут не догадываться, и потом уже эти мотивы сделать пружинами для продажи. Сам Линдсторм с командой ходит по домам людей в разных странах и разглядывает то, как у них все устроено в шкафах, холодильниках, кладовых и гостиных. Магниты на дверце холодильника и ящики со специями – вот, что говорит правду о людях, а не то, что они сами рассказывают.

Вот, например, производитель робота-пылесоса Roomba (который заодно работает и на военку) обратился к Линдстрому, чтобы тот разобрался, почему пылесосы стали лучше, а продажи упали. Линдстром пошел по домам пылесосовладельцев. Он обнаружил несколько вещей, главной из которых было то, что этот пылесос никогда не хранится там, где положено быть пылесосам – в кладовке с швабрами и тряпками, каком-нибудь хозяйственном уголке или хотя бы под кроватью. У Румбы всегда было свое место на виду. Сначала консультант решил, что люди просто хвастаются такой технологичной и прикольной штукой, но нет – из дальнейших бесед он узнал, что изрядная часть этих пылесосов имеют клички (что даже совпадает с моими наблюдениями – известный мне робопылесос зовут Дебил), владельцы программируют их так, чтобы пылесос ползал по полу при них, а не в рабочие часы. Там еще много разного психологического, но общий вывод такой: Румба – это не пылесос, а замена домашнему питомцу.

Когда инженеры усовершенствовали пылесос – сделали его тише, незаметней, более похожим на домашнюю технику и – главное – убрали смешные звуки о-о при столкновении с препятствием или “ту-ту” при движении назад – пылесос перестал быть домашним R2D2 и превратился в веник с транзисторами, скучную и ненужную штуку.

Или вот: производитель одежды для девушек-подростков нанял Линдстрома, чтобы тот разобрался, почему их магазины не пользуются особой популярностью. Хороший контракт, – вероятно, подумал, Линдстром, потому что дело потребовало от него провести много-много времени с этими самыми девушками. По своей методе он начал исследовать, как живут современные подростки. Много интересного: например, если раньше центром комнаты подростка был стол, то сейчас это – большая кровать, где дети валяются, смотрят видео, играют, учатся. Раньше у любого подростка в комнате висели постеры с героями фильмов и очередным популярным гугнивцем, сейчас у них на стенах только что-нибудь совсем детское, как объясняют сами девушки “руки не доходят снять”. На полках и на кровати у дев часто оказываются плюшевые игрушки. Девушки часто выглядят и ведут себя очень по-взрослому, но, как считает консультант, в них намного больше детского, чем у подростков лет двадцать назад.

Средняя девушка из ЦА марки делает только утром, перед тем, как одеться для школы около 17 селфи – с восьми утра до половины восьмого между подружками из одной компании летают сотни фотографий с одеждой, которую они собираются надеть – так, чтобы каждая была одета ок, и никто не повторялся. Безумие какое-то, даже не могу поверить, что это так. Я бы устала от этой процедуры еще до школы. Поэтому своему клиенту Линдстром предложил сделать магазины более модными, устроить пышные праздники в честь перезапуска – и чтобы эти праздники были, одновременно, и фоном для инстаграма, и детским утренником. А главной фишкой стали примерочные с камерами и возможностью залогиниться в фэйсбук, чтобы вести небольшую трансляцию примерки новых вещей, советуясь с референтной группой подружек. На самом деле, сейчас все делают в примерочных селфи и бросают сестре, подружке через мессенджер или даже публикуют в фэйсбуке, но магазин, конечно, может это разогнать – чтобы хорошо была выставлена камера, приятный свет и нарядный фон.

Или вот: в Индии завалились продажи определенной марки сухих завтраков для детей. “Изучение подтекста” показало, что в индийской семье идет тихая и жестокая борьба за власть между невесткой и свекровью. При этом, свекрови – это тетушки 55+, которые обычно а) плохо видят б) любят все яркое: у них одежда – анилиновых цветов, специи в коробочке – яркие и пахучие, в доме должно пахнуть сильно, тогда это чистый и порядочный дом. Невестки же нормально еще видят, а в еде ценят идею “натуральности” и “отсутствия химии”. Для свекрови хороший продукт должен быть упакован в живые в их представлении цвета – которые молодым женщинам кажутся “пластмассовыми” и даже ядовитыми, а “натуральненькие” земные оттенки – индикаторы хорошего качества продукта у невесток – свекрови видят как бедную бурую кашу. В итоге Линдстрем конструирует упаковку, у которой верхняя треть – то, что находится на глазах у высоких стройных невесток – выполнена в эко-натуральном-хипстерском стиле, а нижние две трети – как раз на уровне лица маленьких свекровей – сделана яркой и хорошо читаемой. Не знаю, как это им помогло.

Там еще много любопытных наблюдений и идей. Так для большой конторы, которая живет на консультациях и планах питания для худеющих, Линдстрем предложил в качестве средства от оттока клиентов после первой пары недель программы сделать браслеты из наборных бусин. Типа известной у нас Пандоры. Автор работал с другим производителем похожих украшений и разобрался, что поклонницы бренда “собирают” брослет как отражение какого-то особого набора впечатлений или серии переживаний. Каждая бусина или подвеска что-то значит: путешествие, событие из жизни ребенка, мечту. Тогда Линдстрем предложил выдавать худеющим пустой браслет с одной бусиной “начало” и дальше, по мере перехода важных этапов, добавлять к нему новые. Главной же идеей было сделать отдельную бусину для “срыва” – тем самым превратив отсутпление от плана диеты из позора, после которого уже не хочется встречаться с консультантом, в этап, в важный опыт на пути к цели.

Ломается это все только на описании большого проекта, который Линдстрем делал в России. Некий неназываемый заказчик позвал его делать большой интернет-сервис для широкой аудитории. Линдстрем с помощниками поехал исследовать поле в северные города – Новосибирск, Красноярск, Омск, где его поразила общая бесцветность жизни и заполненные магнитиками дверцы холодильников. Дальше он еще много чего изучал (в частности, решил, что любовь к красной помаде – это стремление женщин выссказаться), но больше всего меня поразил описанный алгоритм размещения магнитов: первый вешает мать семейства, справа от этого магнита прикреплят магинт отец, а дальше они все выстраиваются по спирали так, чтобы дети мои играть. Тематика магнитиков – другие страны, и это такой способ для русских семей познакомить своих бедных детишек с недоступным им ярким миром. Линдстрем! Все не так. Магнитик – это просто дешевый сувенир из поездки, который раньше привозили всем родственникам.

Опасная штука эти малые данные. Иногда выводы кажутся правильными: так Линдстрем, консультируя LEGO отстоветовал им делать наборы проще и из более крупных кубиков, чтобы цифровые аборигены могли с ними справляться своими неуклюжими пальчиками, а велел сделать наоборот: выпускать дьявольски сложные и многосоставные наборы из сотен и сотен мелких деталек, потому что современные дети – страшные задроты и ценят то, во что вливается много усилий. Это люди, которые могут делать шестьсот подходов к боссу уровня, чтобы идеально его убить, строить циклопические сооружения в Майнкрафте, отрабатывать трюк до стертых кроссовок, добиваться идеального селфи через сто кадров, лепить триста бомбочек для ванн под ютюб-канал. Если их и можно привлечь конструктором, то это модель космической станции из десяти тысяч деталей.

Но вранья, конечно, тоже очень много. И не проверишь же никак.

Самая же интересная часть книги прячется между бесконечными примерами и наблюдениями. Это идея внутреннего близнеца, который не похож на обычную социальную роль человека, но которому и посвящается множество покупок. Разве для себя – нормальных взрослых людей – женщины покупают пятую паллетку теней из пятнадцати оттенков? Пакет невкусного условно-полезного салата? Дрон? Огромную зеркалку? Ролик для раскатывания? Подписку на высоколобое интернет-издание? Нет, это делается для воображаемого близнеца, который должен быть креативней, интересней и умнее, чем мы. Кто умеет предложить что-то ему, тот выполнит квартальный план по продажам.

Вторая важная идея – это представление о “пространстве перехода”. Для продажи многих вещей важно “переместить” человека из состояния нормальности в некое место дозволенности. Прием используется для фастфуда и разной не слишком добродетельной еды – помещение ресторана должно быть таким, чтобы человек стал ребенком, для которого пачка картошки фри – ничто. Линдстрем придумал такой “ритуал перехода”, чтобы выручить парижский Диснейленд: люди как-то не чувствовали в нем особой магии и плохо катались на каруселях, решением же стало раздавать на входе пакетики с разноцветной “фейской пыльцой”, как у Динь-Динь и предлагать выпустить ее с моста, загадав желание. Говорит, что работает.

Не знаю, какой он брендовед, а вот консалтер абсолютно гениальный.

Бегемот, но не тот

Behemoth: A History of the Factory and the Making of the Modern World

Велик шанс, что ты, мой любезный читатель, тоже работаешь на заводе, хотя и не варишь сталь, не собираешь трактор и не вяжешь узелки. Поэтому идея книжки об эволюции индустриальной революции важна для всех.

Сначала были мастерские: сидит-тачает. Потом были мануфактуры: сидят-лудят. Потом в Новом Свете научились так использовать рабский труд, что хлопка стало очень много, в ответ на это появились первые предприятия легкой промышленности, с настоящими станками, высокой концентрацией ресурсов – и понеслось. Форд, Магнитка, китайские заводы на сто тысяч человек в одну смену.

Я ожидала от книжки несколько большего, потому что переход к фабрично-заводскому типу организации труда действительно изменил все. Фабрика раннего этапа – это такое место, куда могла придти женщина или ребенок и обеспечить себе, по современным меркам чудовищное, но независимое существование. Сейчас мы даже не понимаем, насколько это было радикальным шагом. В до-промышленном мире большая часть населения жила в патриархальном крестьянском хозяйстве, где ты сам по себе зиму не протянешь. Альтернативой были разнообразные отхожие промыслы и переход в сервис, но это недостаточно массовый вариант.

И тут – вдруг – оказывается, что можно придти в специальное место, стать работницей или малолетним рабочим и в обмен на 8-12 часовую смену каждый день, кроме воскресенья, когда работают всего половину дня, получить право спать на койке в бараке, брать продукты из лавки и даже еще немного наличных. Без вопросов, без сватовства, замужества и вот этого всего. Не понравится – уйти в другое место или домой. И это было просто потрясающе. Революция. Свобода. В восемнадцатом веке процесс начался в Великобритании – король-хлопок, продолжился в США, в двадцатые годы прошлого века развернулся в СССР, во второй половине века перенесся в Китай, а сейчас разворачивается, например, в Эфиопии, где крестьянские дети тоже хотят закончть день сурка.

Чтобы это все происходило пришлось создать привычную нам систему школ с классно-урочным подходом – крестьянских ребятишек надо было превращать в рабочих, способных выдерживать однообразную смену и действовать по инструкциям. И поэтому же традиционная школа кажется сейчас нелепым порождением прошлого. Понадобились новые города, устроенные по схеме большое предприятие + обслуживающая инфраструктура + спальные районы.

Даже креативные и постиндустриальные конторы тоже стали заводами, потому что основа традиционной менеджерской школы заложена Тейлором именно для производства, а почти все организации вокруг на 80% состоят из менеджеров. Большой офис – завод с опен-спейс цехами, компьютерами-станками, сменами, мастерами, нормами выработки и всем прочим. Кстати, офисная работа выполняет сейчас такую же функцию придания относительной независимости от семьи на условиях отказа от свободы распоряжаться своим временем, как раньше – фабрики. Почти любой дееспособный гражданин может податься в офис, который даст ему возможность поддерживать свое существование.

Анализ писем и свидетельств рабочих и работниц “первой волны” – выходцев из деревень во всех странах показывает, что люди делятся не тем, что тяжко гайки крутить, а ощущениями от новоприобретенной свободы: вау, кино вечером, чулки на трудовую копеечку можно купить, с ребятами в паб сходить, огни большого города смотреть.

К сожалению, книжка не погружается в детальный разбор того, как все наше общество стало заводом, и как мы теперь пытаемся деиндустриализироваться, потом заново индустриализироваться и сами уже не знаем, что делать. Там этого нет, но, совершенно как завод, устроена система здравоохранения. Современная больница архитектурно выстроена по лекалу фабрики – с цехами, внутренними транспортировочными линиями, складами, разделением на уровни, идеей специализации.Базовый сюжет книги же состоит в синусоиде отношений крупного рабочего коллектива и менеджмента предприятия.

Это именно синусоида: сначала панует менеджмент, потому что желающих много – можно крутить гайки во всех смыслах. Потом неожиданно для всех срабатывает ловушка масштаба: концентрированное производство оказывается слегка заложником сотрудников. Но кризис или еще что-нибудь – и снова силовой баланс смещается на сторону менеджмента. История борьбы рабочих за свои права – это очень интересно. Хотя подписчики моего канала в телеграме и отписываются десятками после каждого поста про фабрики, но мне кажется, что это бесконечно увлекательная тема.

Например, в США рабочие зверски боролись за повышение уровня заработной платы, сокращение рабочего дня, улучшения условий труда, базовые социальные гарантии. Дело доходило до уличных боев. Если вдуматься, то любая забастовка – сложнейшее дело. Это как надо проработать коллектив, чтобы люди согласились поставить на кон буквально выживание. В результате самая капиталистическая страна на свете получила могущественные профсоюзы (результатом одной из больших войн, стало автоматическое зачисление в профсоюз всех новых рабочих заводов GE).

Поскольку следующим шагом человечества может стать новая индустриализация, когда реальный сектор вернется в столицы, и что-то по-настоящему производить, а не только проектировать и менеджерить снова станет важным, то книга нужная. Может, издательский микротренд появится, и будет еще несколько работна эту тему.

Вот что круто автор придумал, так это название! Есть два главных библейских чудовища, одно из них – Левиафан – удачно так стало метафорой для государства – а второе – Бегемот – долго болталось без дела. Замечательно удачно было сделать его несвятым покровителем монструозной системы, которая стоит вровень с государствами и имеет все шансы их пережить.

1491: год неблагодарения

1491: New Revelations of the Americas Before Columbus

Объемистый труд с лейтмотивом: “А может, все было наоборот?” о том, как менялись взгляды на устройство жизни Северной и Южной Америки до прибытия Колумба. Это важное обстоятельство! Книжка не излагает какую-то одну гипотезу о Мезоамерике, а иccледует эволюцию представлений, которая подчиняется сразу двум силам – появлению новых археологических и документальных открытий, расшифровке древних языков и всему такому – раз, политической коньюктуре – два. Понятно, что книжку с таким синопсисом не продашь, поэтому она как бы маскируется под “новые открытия об Америке до Колумба”,  которые продаются отлично, а было бы куда лучше, если бы автор сконцентрировался только на вот этом втором уровне: не что было (ему-то откуда знать, он вообще журналист), а как и почему люди описывали историю покорения/освоения/познания двух континентов.

Базовых мифов два: технически и организационно продвинутые европейцы ступили на новый континент и нашли там затерянный первозданный мир, нетронутый человеком, потому что людей там было мало, и это были кровожадные примитивные дикари без души/благородные дикари – дети природы. Атцеки и инки тоже укладывались в схему с небольшим апгрейдом от дикарей до варваров. Первая версия про кровожадных туземцев характерна для старта, когда надо было завоевывать, вторая версия возникла позже, когда наступило время цивлизованно обустраиваться на завоевенном пространстве.

Новая ревизия взглядов, если очень так обобщить, говорит о другом: во-первых, людей там было не просто много, а очень много. Очень-очень много – в Новом свете жило больше людей, чем в Европе, больше ста миллионов человек. За первые 130 лет контакта население Америк сократилось на 95%, причем, пик обезлюдевания пришелся на первый период – еще не колонизаторы, а первые посланцы Старого света принесли болезни, из-за которых деревни и города вымирали подчистую. Общее население мира на тот момент оценивается в 500 миллионов человек – получается, что примерно 20% человечества сгинуло, самый глобальный геноцид в истории. 20%!

Хороший пример: в 1539 году Хернандо Де Сото высадился в Флориде с небольшим вооруженным отрядом торговцев. До этого Де Сото успел поучаствовать в перуанской кампании Писарро, но там основные прибыли сняли другие, поэтому пришлось выбивать у короля мандат на исследование другого района. Он с товарищами и небольшим стадом свиней посетил территорию современной Флориды, Джорджии, Северной и Южной Каролины, Теннесси, Аламаы, Мисиссипи, Арканзаса, Техаса и Луизаианы. Мини-флот конкистадора, сплавляющегося по Миссисипи за каждым повторотом встречали тысячи вооруженных индейцев, куда бы он ни шел, везде были города и деревни – от любого поселения можно было разглядеть другое поселение. Городки были хорошо укреплены, жители сильны и здоровы (здоровее среднего европейца, поскольку питались лучше). Де Сото погиб в конце концов, никого там не завоевал и больше ста лет европейцы в этом регионе не появлялись. В 1682 году похожим маршрутом прошли французы – и не нашли почти никого, считанное количество жалких деревень. Сбежавшие из первой экспедиции свиньи разнесли сибирскую язву, бруцелоз, лепру – и хуже всего – грипп и туберкулез.

Уязвимость Нового Света к европейским болезням имеет две причины: с одной стороны, они не жили бок о бок с коровами, свиньями, лошадями и курами, от которых люди и получили все инфекционные болезни, поэтому не имели минимальной защиты, с другой стороны, американцы были потомками небольшой группы древнейших переселенцев, из-за чего они все оказались довольно близки друг другу генетически. Например, 9 из 10 северных индейцев и почти все южноамериканские индейцы имели первую группу крови, что само по себе не страшно – например, им “не досталось” много разных болезней с генетическим компонентом. Зато однородное генетически население, если уж подвергалось эпидемии, то выживших почти не оставалось. Для сравнения: в более разнородной Европе даже от совсем “новеньких” болезней никогда не вымирало по 95% населения, в силу большой генетической изменчивости популяции, всегда были десятки процентов устойчивых.

И вот, представим себе эту ситуацию подробней: два густонаселенных континента, на которых велось серьезное сельское хозяйство. Даже леса Амазонки, которые сейчас считаются способными прокормить только немногочисленные племена собирателей, по некоторым версиям, размещали в себе вполне себе царства – люди умели “делать” плодородную почтву terra pretta, очаги которой и сейчас находятся в лесах, выращивать плантации и кормить города. Возможно, как утверждают некоторые исследователи, там не было этих непролазных джунглей, а были хорошо контролируемые лесные сады. Бескрайних прерий с такими стадами бизонов, что можно было весь день стоять и смотреть, как проходит одно стадо, и такими тучами вымерших ныне странствующих голубей, что после пролета стаи землю покрывало два дюйма помета, тоже не было. Это не первозданная природа, это постапоклиптический ландшафт: жили-были люди, все контролировали, а потом как исчезли – и начался большой эконологический катаклизм, к разгару которого начали массово прибывать европейские поселенцы, естественно, решившие, что это просто страна такая интересная.

Вместе с 20% человечества ушли культуры и цивилизации – мир лишился аналогов “Одиссеи”, “Иллиады”, 300 спартацев, стоиков, софистов, короля Артура, трубадуров, алой и белой роз, всех Ричардов и крестовых походов. Толстого слоя такого же хорошего и поражающего воображение. Автор делает акцент на том, чтобы всегда описывать общества Мезоамерики как царства и империи, а правителей – как королей и императоров, вместо традиционного обозначения “племя” и “вождь”. К сожалению, старые кодексы и архивы усиленно уничтожались победителями разных войн, поэтому от увлекательнейшей истории до нас дошли обрывки сюжетов.

Поэтому огромное количество того, что рассказывается о пирамидах, древних городах, таинственных народах – в общем, вранье. Особенно смешной эпизод связан с Вратами Солнца в Тиванаку (древний город в Андах) – в день летнего солнцестояния (для южного полушария – зимнего) первые лучи солнца вспыхивают ровно через Врата. Прадва не потому что хозяева города так хорошо разбирались в астрономии (а они разбирались), а потому что эти ворота при подготовки объекта к туристическому потоку тупо взяли и поставили на нужное место. Мы с мужем путешествовали по Южной Америке, там много такого – “древние” земляные пирамиды в Боливии, “древние” города и терассы в Перу. Мачу-Пикчу, не такое уж и старое место, при обнаружении был не слишком разрушен, но выглядел радикально иначе, чем сейчас.

 

Там много других загадок. Например, когда люди заселили континенты? Раньше ведущей была гипотеза культуры Кловис – то есть, где-то десять тысяч лет назад, в плейстоцене, а теперь генетики считают, что первая группа переместилась от 20 000 до 30 000 тысяч лет назад, часть пошла дальше на юг, а часть попала под Ледниковый период и пережидали на севере тысячи лет, потом пошла вторая волна миграции, и, может быть, даже третья. Ученые так спорят, что годами потом друг с другом не разговаривают. Или вот сельское хозяйство – как они одомашнили кукурузу? Древний предок кукурузы – такая ничтожная травка, что трудно себе представить, чтобы кто-то обратил на нее внимание, ноль потенциала.

И самая ироничная часть истории: благодаря книжке про ружья-микробы-сталь, все знают, что индейцев больше всего подвело отсутствие на континенте серьезных крупных животных, которых можно было бы одомашнить. Не было у них лошади, коровы, свиньи, не было тягловой силы, не было из-за этого протяженных дорог (за редким исключениям, вот инки хорошую построили) и мобильных армий, колесики придумали, но только для игрушек, не от кого было набраться болезней и переболеть. Одни слабосильные ламы и морские свинки. Так вот, в плейстоценовой эпохе все у них было: три вида лошадей, два вида верблюдов, гигантские носороги, мастодонты, саблезубые тигры, черепахи размером с автомобиль, гигантские бобры (для одомашнивания не подходят, но все равно здорово), и всех их люди выбили буквально за сотни лет. За что и поплатились. Кстати, про плейстоцен отдельная хорошая книжка есть.

Резюме: книга отличная, интересная, н занудная неимоверно. Я с ноября ее читала-читала, и вот дочитала, а теперь узнала, что есть сиквел с логичным названием “1493

Дочери и сестры императоров

Принцессы Романовы: царские дочери. Елена Прокофьева, Марьяна Скуратовская, Софья Аннина

Хорошая книжка для выстраивания в памяти цепочки правящих суверенов династии Романовых – для тех, кто историю в школе плохо учил. У Романовых за 300 лет было четыре женщины на троне, что, как мне кажется, неплохая статистика, но сестры и дочери (да и жены, в большинстве своем) для большой истории – не то что бы важные фигуры. Если переписать сюжеты, сместив фокус на них, получается интересно.

Главная загадка и трагедия – в том, что из одной из самых могущественных и богатых династий “выпустилось” как-то мало европейских королев. Анна Павловна – дочь Павла I стала королевой Нидерландов (еще до отделения Бельгии). Сейчас кажется, что Россия и Нидерланды не слишком связаны исторически – толком не воевали никогда, границы общей нет, но тогда еще свежа была память о любви Петра I к Голландии. Когда у Анны Павловны родился первый сын, свекр, король Вильгельм I, подарил ей домик Петра I, в котором он жил, когда был мастеровым на верфях!

Екатерина Павловна стала королевой Вюртембергской (камон, кто знает про этот Вюртемберг?) Мария Александровна дождалась титула правящей герцогини Саксен-Кобургской-Готской (будучи замужем за вторым по старшинству сыном королевы Виктории). Ну ээээ. Маловато корон.

Были некоторые шансы на вечный блеск у сестер Александра I – к обеим практически сватался Наполеон, которому нужен был наследник. Но это нам сейчас кажется, что Наполеон – это ооооо, чуть ли не единственное имя, которое помнится из этой эпохи, а для Марии Федоровны и Александра I предложение худородного католика Бонапарта, пусть и выбившегося в императоры, казалось сомнительным – а если молодая жена не родит прям сразу наследника? а если предыдущая династия вернется на французский трон? а то и война? Не получилось русской императрицы Франции, а жаль – вдруг бы и войны двенадцатого года не было, и, вообще, все пошло бы иначе.

В итоге, основным брачным пулом для Романовых были североевропейские, преимущественно немецкие условно-королевские семьи. Похоже, императорскому дому казалось, что их богатство и величие так абсолютно, что можно не слишком вкладываться в династические браки. Плюс конфессиональная пропасть, отделяющая от католиков и многих протестантских церквей. Родственников, конечно, все равно набиралось на половину Европы, но без возможного блеска.

За российскую знать царских дочерей не выдавали принципиально.

Здесь еще стоит вспомнить хорошую книгу “The Romanov Sisters”, посвященную семье Николая II (в “Принцессах Романовых” о последних великих княжнах решили не писать). Там тоже хорошо показана изоляция царской семьи, которая и от европейских родственников отдалилась, и с российской аристократией разошлась, пока прятали болезнь цесаревича.

В общем, интересная книжка, если бы еще не интонационное несовпадение лично со мной: “Ах, Виктория, знали бы вы…” и наименования глав по образцу “Сокровщие Александра II”, то было бы супер. А так очень уж похоже на сериал Victoria, который, конечно, ужасно милый, но совсем кукольный.

Архитектоны Сибири

Тобол. Мало Избранных. Алексей Иванов.

Вторая часть романа показалась мне лучше первой – я “Мало избранных” и читать-то не собиралась, но в начале года у меня стихийно сложился натуральный фестиваль отечественной словесности (Петровы в гриппе, которых, по-хорошему, перечитать надо, чтобы разобраться кто кому там Цербер, Июнь, Не прощаюсь), к которому уже даже логично оказалось добавить нового Иванова.

И, знаете, здоровская книжка оказалась. Все время что-то происходит. И я питаю слабость к искренне подданому пафосу – ну там “я видел штурмовые корабли в огне на подступах к Ориону”, так и здесь: “соперник демонов, наездник мамонтов”.

Политическое послание романа мне тоже понравилось. Часто освоение Сибири изображают как железный шаг казаков в дичь, где жили только полупервобытные разрозненные племена, которых легко было смести с дороги. Формула “пушки, микробы, сталь” по-русски переписывается как “ясак, водка, оседлый образ жизни”. А Иванов рассказывает, что нет же, Сибирь не лежала неразмеченной картой, ее к приходу русских уже основательно поделили великие силы – Китай и арабский мир, там были свои государства, а кочевые народы нельзя представлять себе робкими туземцами. Русские победили, потому что строили города и крепости, составляли карты и писали историю, а также хорошо и неотступно воевали. Поскольку автор романтик, то добавляет еще в список факторов внезапную любовь русских к этой бепощадной чужой земле, которая становится своей – а кочевники, предводители многотысячных армий, ее не любят, вот и нет больше в Сибири их боевых верблюдов.

Отдельно интересно, как автор размышляет о роли жалких умников в мире воинов и политиков, книгочеев в Арканаре. Я вот тоже не воин, поэтому мне интересно. В романе выводится три таких гика: Мессершмитд, Таббет и Ремезов. Из них абсолютную победу одерживает Ремезов, хуже всего приходится эпизодическому Мессершмитду, который и вставлен-то для создания полной линейки типажей. А Таббет колеблется от одного к другому, потому что нет в нем своей души. Возможно, лучшая часть романа состоит в попытке ответить на вопрос, как быть, если ты – умник при власти, и у тебя нет никакого своего ресурса, и эта лязгающая машина, понятное дело, живет по своим законам, и любые твои идеи – только подспорье для чужого поступательного движения. В этом смысле книжка невероятно оптимистична.

Лоуренс греческий

Bitter Lemons of Cyprus

Вот вы как думаете, кто в самом деле написал знаменитую трилогию про Корфу – натуралист Джерралд Даррелл или его старший брат, один из самых знаменитых английских писателей двадцатого века, без пяти минут нобелевский лауреат (был в коротком списке кандидатов за 1962 год) Лоуренс Даррелл? Меня этот вопрос волнует много лет. С одной стороны, чего бы им всем в семье не быть одаренными людьми – и Марго тоже оставила воспоминания, только стрелок Лесли ничем не отметился. С другой, слишком соблазнительный образ: Лоуренс (он же Ларри) покупает и основательно ремонтирует дом на Кипре, к нему приезжает погостить брат-натуралист, наводняет все комнаты натурой, и буквально через год выходит “Моя семья и другие звери”. Нетрудно же себе это представить – как братья все выдумали под домашнее вино. На одном острове – про другой остров, из взрослой жизни с разводами и проблемами, после второй мировой, про детство. Может, и то, что в книжке о Корфу Ларри живет с мамой, братьями и сестрой, а не отдельно с молодой женой, не для повышения комического потенциала, а чтобы уж совсем про детство было.

Тут еще смешно, что в “Горьких лимонах” Лоуренс, по прибытии на остров, успевает наврать в баре распалившемуся против всех бритишей на свете киприоту, что его брат погиб, сражаясь плечом к плечу с греками, в битве при Фермопилах, при том, что упомянутый брат благополучно ловил зверей где-то в Африке. С этого момента Лоуренса – за брата-героя и мистическую для англичанина способность говорить по-гречески  – все страшно зауважали. Даже нашелся сослуживец брата, который бился с ним вместе, Луоренс уже начал опасаться, что скоро ему предстоит выслушать детальное описание  гибели Джераллда. Когда брат приехал в гости, то соседи только обрадовались, что такой хороший человек в живых остался.

Первые главы “Горьких лимонов” – про все такое, ожидаемое от жанра “британский путешественник в красивых дальних странах”. Даррелл находит дико некрасивый (фотопруф прилагаю) дом с видом на красивые руины католического аббатства, да еще и в деревне, центр которой отмечен раскидистым “деревом празности”. Сейчас на месте дерева кафе с таким же названием стоит. Покупает дом в ходе дикого торга при помощи настоящего демона риэлторского ремесла. Начинает восстанавилвать дом. Преподает английский в гимназии в Никосии – каждое утро романтически выезжает с пастухами в половину пятого утра, чтобы успеть на уроки. Зато все ученицы в него влюблены. Дружит с разными прекрасными людьми. И вот это все, как на Корфу: “Я принял приглашение пешком спуститься к Кирении через рощи, устланные ковром из цикламенов, через черешневые сады, туда, где добряк Панос будет сидеть с бокаллом командерры на уютной терассе над фиолетовым морем”.

А потом начинается то, что выбрасывает эту книгу за пределы милого тревелога в боевую зону политического триллера. Напряжение на острове растет – сторонники объединения с Грецией тащат страну в эту сторону, к большому недоумению британцев, которым уже тогда этот вариант не казался такой уж завидной участью для киприотов. Даррелл довольно точно называет Грецию падчерицей Византии. А уж что такое Кипр, и понять нельзя. Остров, который владельцы два раза продавали, еще та основа для прочной идентичности. Киприоты-греки за объединение, киприоты-турки говорят, что тогда они уйдут в горы и будут сражаться. Лондон неверно воспринимает ситуацию как колониальную, а не европейскую, будто и нет Афин и Анкары.

Лоуренс Даррелл начинает работать кем-то типа пресс-секретаря губернатора Кипра, поэтому видит, как разрушается жизнь острова и снаружи,  и изнутри. Бывшие соседи становятся врагами, на дорогах появляются блок-посты. Даррелл и его знакомые не расстаются с огнестрельным оружием – поразительная по силе картина, как в пятидесятых годах двадцатого века в европейской стране люди ходят с пушкой в кармане, во время посиделок в баре кладут револьверы на стол, как герои вестернов. Одного из дальних знакомых автора казнят через повешение и даже не отдают тело семье – а это значит, что родные не взглянут на него перед похоронами и не смогут встретиться в другом мире.

Это грустная часть суммируется лирической зарисовкой: Даррелл с другом бродят ночью по дюнам на берегу около Пафоса, и видят, как бродячая собака и птица-падальщик отгоняют друг друга от дохлой морской черепахи. Люди закапывают черепаху в песок, поражаясь, какая она холодная и тяжелая. Это кажется мне и метафорой, и отсылкой к эпизоду в “Моей семье”, где Джералд тоже находит дохлую морскую черепаху и с большим энтузиазмом вскрывает ее.