Author Archives: admin

Головы профессора

Mr. Humble and Dr. Butcher: Monkey’s Head, the Pope’s Neuroscientist, and the Quest to Transplant the Soul

Однажды Брэнди досталась потертая обувная коробка с блокнотами, заполненными детальными отчетами о достаточно экстремальных опытах над макаками. На некоторых страницах виднелись подозрительные темные брызги. Автором лабораторных записей был доктор Роберт Уайт: выдающийся нейрохирург, враг защитников прав животных, номинант на Нобелевскую премию, автор метода охлаждения мозга, который спасает жизни и сейчас, личный советник Папы Римского по вопросам медицинской этики. Результатом находки стала отличная книга, напоминающая по своей конструкции “Рыбы нет”, где биография ученого совмещается с обсуждением разнообразных исторических и этических вопросов.

Эта история началась во время холодной войны, когда великий хирург и не менее великий коммуникатор Владимир Демихов предъявил миру фотографии живых двухголовых собак, которых собирал из собаки побольше и собаки поменьше, и дал такое интервью американской прессе, что все уже начали представлять себе адовой силы картины советских успехов по трансплантации органов. Доктор Уайт начал свою линию экспериментов. Он отрабатывал новые методы нейрохирургии, которые позволяли делать сложные операции, и искал свой священный грааль – трансплантацию мозга. В пятидесятых как раз начались успешные операции по пересадки почки, но почка – это почка, а вот если бы удалось спасти безнадежно больного человека, дав ему целое новое тело донора, мозг которого безвозвратно погиб. В конце карьеры Уайт говорил, что своим идеальным пациентом он видит Стивена Хокинга. Реакция Хокинга неизвестна, вероятно, он был слишком занят, проживая вполне насыщенную жизнь в своем практически неподвижном теле. По иронии судьбы Хокинг пережил Уайта на восемь лет, ну вообще прожил ненамного меньше его.

Хирург прошел через последовательные эксперименты по изоляции мозга макаки-резуса с сохранением его функциональности на несколько часов. Именно для этого он отработал метод охлаждения мозга, которое существенно замедляет деградацию тканей без доступа кислорода, и это – главный практический вклад Уайта в медицину, за что ему и могли дать нобелевскую премию. Для поддержания работы этого мозга хирург пытался сконструировать аппараты искусственного кровоснабжения, но потом решил, что нет ничего лучше природных решений, и начал использовать для снабжения изолированного мозга подключение к кровеносной системе второй макаки, которая становилась живой системой жизнеобеспечения. Вопрос о функциональности изолированного мозга остается открытым – и крайне интригующим – энцефалограмма показывала активность лобных долей, очень близкую к активности нормального мозга внутри черепной коробки. Но что это было, понять нельзя, поэтому Уайт переключился с изоляции мозга, отработанной до совершенство, на отделение головы, экспериментов по проверке сохранения функций мозга в отделенной голове – и трансплантациях головы.

Это все, включая технически детали операций, автор описывает с замечательной живостью. Мне – ок, но некоторым читателям может быть неприятно. Уайт, кстати, тоже был пиарщиком не хуже Демихова. Однажды он пустил на операцию одну из самых знаменитых журналисток своего времени Ориану Фаллачи. Ориана была очень яркой, красивой и умной. Она брала интервью у Киссенджера, Индиры Ганди, Ясера Арафата – и не тушевалась ни перед кем. Не могу найти в открытом доступе ее статью об экспериментах Уайта The Dead Body and the Living Brain, но постаралась она знатно. “Познакомилась” с макаками лично, попросила – к великому удивлению Уайта – разрешения дать кличку животному, которому предстояло участие в эксперименте, присутствовала на операции и в тот момент, когда завершилось действие анестезии, и отделенная от тела голова явно узнавала Уайта (не проявляя к нему добрых чувств) и пыталась кусаться. Статья получилась исключительно яркая: Ориана упоминает и страдающие глаза макаки и ее ладони, похожие на ладони младенца, и мастерство хирургов, и всю сложность ситуации. Уайт хорошо работал с общественным мнением, публичность помогала ему получать финансирование для лаборатории, но, конечно же, он попал в поле зрения защитников прав животных, которые назначили его одним из главных своих врагов.

Нервы, надо сказать, у него были железные. Уайт не боялся открытых дебатов с активистами, которые называли его доктором мясником, палачом и Франкенштейном. Активисты давили на эмоции, хирург тоже не стеснялся, рассказывая истории детей, которых он спас от мучений и смерти благодаря тому, что успел отработать сложные операции на животных. Но, в конечном итоге, PETA и другие организации можно признать победителями: Уайта они не согнули, и он закончил свою длинную карьеру с всевозможными почестями, но сейчас найти финансирование на опыты, предполагающие что-нибудь типа отрезания голов обезьянам, очень трудно. Хотя сосудистую хирургию, нейрохирургию эти эксперименты продвигают.

Еще он был очень определенным человеком и убежденным католиком. Здесь эта книга перекликается с огромной серией новых работ о природе самосознания и наличия самосознания у животных, например, с Metazoa или The Feeling of Life Itself. Уайт был убежден, что у людей есть бессмертная душа, у животных – нет, поэтому неизбежная смерть сотен животных в его лаборатории печальна, но оправдана. И он же внес большой вклад в переосмысление концепции смерти: если раньше смертью считалась остановка сердцебиения и дыхания, то Уайт много вложил в то, чтобы смертью стала смерть мозга. Он даже смог убедить в этом Ватикан – немаловажное достижение. Без этих усилий вопросы трансплантологии двигались бы медленней.

Главная же мечта Уайта – пересадить человеку целое здоровое тело, чтобы спасти жизнь, так и не воплотилась. Сам он просто не успел, по возрасту ушел на пенсию, хотя и после этого продолжал много писать. Это ужасно грустная часть книги: как Уайта подвигают все ближе к выходу, и как после его ухода предлагают забрать все, что хочет, из лаборатории, потому что остальное пойдет в утиль. Стопором в развитии его линии работы стали как этически-эстетические проблемы – никто не хочет финансировать извлечение мозгов – так и временный логический тупик: скорее всего, можно трансплантировать тело, но нельзя заставить его двигаться. Уайт оценивал полную стоимость первой такой операции в четыре миллиона долларов (включая тренировку двух команд медиков, сложное оборудование, подготовку и пост-операционный уход). Вроде бы обсуждались варианты в Киеве, Москве и Санкт-Петербурге, но нет. Нужен идеальный донор с погибшим мозгом и пациент, который готов спасти жизнь ценой полного паралича – новое тело станет же просто биологической системой кровоснабжения для мозга. Валерий Спиридонов, страдающий от тяжелой болезни, разрушающей его мышцы, сам выходил на контакт с несколько эпатажным хирургом Серджо Канаверо, который хочет продолжить дело Уайта, но операция не состоялась и, видимо, к лучшему – недавно Валерий дал интервью, которое вызывает только восхищение и радость за него.

Но прогресс идет. Экспериментальные установки уже позволяют передавать сигнал от головного мозга – спинному, обходя омертвевшую ткань. Это не очень практичный успех: один из пациентов научился ходить, но это требует длительного обучения, каждый шаг выполняется сознательным усилием, все страшно дорого. Идея вживлять в мозг электроды, чтобы управлять с их помощью компьютером, тоже пока не вышла в промышленную эксплуатацию. Но однажды это случится. Принципиальная возможность есть – значит, технология может развиться. Илон Маск вот финансирует нейроинтерфейс (интересно было бы увидеть фотографии из его лабораторий). Не то что бы это бессмертие – мозг тоже уязвимый орган, и представлять себе трехсотлетних богачей, покупающих новые и новые тела для старых голов, преждевременно. Но что-то да будет.

Вечная хозяйка маленького домика

Prairie Fires: The American Dreams of Laura Ingalls Wilder

В американском каноне классических детских книг есть серия из девяти повестей о маленьком домике и его обитателях – семье настоящих первопроходцев, которые возделывают девственную землю и ведут удивительно чистую трудовую жизнь. Почти невыносимая добродетельность героев компенсируется обаянием идеи крошечного домика, который, при всей своей хрупкости, может согреть и защитить. По настроению и образности похоже на “Чука и Гека”, где два мальчика и их веселая городская мама оказываются в избушке посреди тайги за Синими Горами, и там хрустит снег, ночью выходят волки, отличной игрушкой становится заячий хвост – от свежепойманого сторожем зайца, а елку украсят самодельные игрушки из папиросной бумаги и фольги. “Чук и Гек” талантливей, “Маленький домик” – длиннее, и это достоинство, потому что хочется больше сцен вечерних посиделок и варки карамели из кленового сока. И еще одной важной частью притягательности обоих миров – тайги Синих Гор и прерий Дакоты – является смертный ужас, бродящий за стенами домиков. В одном случае – это приближающаяся война, о которой Гайдар говорит в последних фразах “Чука и Гека”, в другом – гибель детей и совершенно чудовищные трудности жизни фронтира. Ужас – необходимая часть любого уюта.

“Маленький домик” – это большой американский культ, поэтому биографии матери-основательницы, Лоры Ингалз, которая является и автором, и персонажем книг, выходят регулярно. Основной нерв биографий состоит в двух вещах: насколько славный мир детских повестей расходится с реальностью (расходится) и кто написал эти книги: сама Лора или ее дочь Роуз (я думаю, что Лора Ингалз писала сама). Здесь ситуация, конечно, здорово похожа на цикл о Корфу Джералда Даррелла, который создал ослепительный солнечный мир на месте жительства дисфункциональной семьи крепко любящих выпить людей. И всегда есть вопрос, кто написал эту нетленную прозу – человек, который почти не мог толком учиться в детстве, или его брат, большой прозаик и почти-нобелевский лауреат? Впрочем, я думаю, что и здесь никаких сенсаций нет.

Биография Лоры Ингалз “Огонь прерий” дарит читателю все сразу: и исторически-культурный очерк, и семейную сагу на три поколения, и историю создания важного литературного мира. По своему значению “Маленький домик” близок к более известным у нас “Маленьким женщинам”, разве что сестры Ингалз на одно поколение моложе сестер Марч. Но семья Марч живет в городе и их лишения сводятся к отсутствию красивых подарков на Рождество и новых платьев, тогда как Ингалзы тянут деревенскую лямку, и всегда едва сводят концы с концами. Там бесконечное количество печальнейших испытаний, когда им приходится страшным трудом осваивать очередной участок земли и уходить с него, работать в услужении, столбить очередную землю – и терять ее. Прилетает адская совершенно саранча, которая съедает даже деревянные ручки от плугов, на глазах Ингалзов происходит великая экологическая катастрофа: из-за распашки целинных земель деградируют прерии и начинаются страшные пылевые бури, а земля становится невозможной для жизни. Почти триллион тонн плодородного слоя унесло ветром. Голод все время где-то рядом. Налоги. Смерть. Но не безнадежность – годам к пятидесяти, нажив разнообразные тяжелые болезни, супруги Ингалз обустраивают свою последнюю ферму и живут в некоторой стабильности.

И у этих неимоверно работящих людей – соли земли – растет поразительная дочь Роуз, которая при первой же возможности отбывает в Сан-Франциско, чтобы строить там жизнь городской девушки. Из телеграфисток она довольно быстро переквалифицируется в журналистку и начинает карьеру, полную взлетов и падений. Например, она пишет неавторизованные биографии Чаплина, Форда и Лондона, щедро подливая туда разных сенсаций. Отправляется в Сирию, Бейрут и Албанию с миссией Красного креста, пытается покончить с собой, заводит бурные и странные романы, строит дом-дворец в Албании и бросает его, усыновляет и облагодетельствует нескольких подростков, то берет у родителей в долг, то строит для них экстравагантный новый дом. Отношения Роуз с матерью – это отдельная, очень странная история. Сама Лора росла в не менее трудных условиях – канонизированный в ее повестях Па был не слишком удачлив, но стала идеальной, несгибаемой женщиной, образцовой фермершей и столпом местного сообщества. Роуз была человеком-катастрофой.

Но именно Роуз была проводником Лоры в литературный мир. Первой работой Лоры стала книга воспоминаний “Девушка из Прерии”, в которой она описала все, примерно как оно было. Лора взялась редактировать – и в своей неподражаемой манере решила добавить огня, вставив в историю столкновение мужа Лоры (и своего отца) с семьей маньяков Кровавыми Бендерами. Ну нормально так. Потом Лора переписала эту историю в детскую повесть “Маленький домик в больших лесах”, которая, после некоторых непростых этапов, начала продаваться. И Лора написала “Маленький домик в больших прериях”. И историю детства своего мужа “Мальчик с фермы”. И еще историй – каждая из которых стала частью мифа. Роуз, при этом, то писала конкурирующие книжки на том же материале, заодно описывая свои обиды на родителей и на свое ужасное детство, то помогала редактурой и связями, что потом породило сомнения в авторстве саги. И еще деталь: Роуз Лэйн была в когорте трех ярких писательниц того времени вместе с Энн Рэнд и Мэри Паттерсон. Если бы все сложилось чуть-чуть иначе, то она могла бы быть до сих пор идолом определенно настроенных людей, которые готовы по доброй воле читать “Атлант расправил плечи”.

И самый яркий штрих: Лора Ингалз завещала роялти дочери, которая была бездетна, с тем условием, чтобы после смерти Роуз авторские права перешли ее любимой библиотеке, которая уже становилась главным хранителем мифа об Ингалзах. На момент смерти Лоры годовой доход от книг составлял около 18 000 $, что и сейчас славно, а тогда – совсем прекрасно. Можно каждый год по ферме покупать. Но нет. Роуз сначала перерегистрировала права на себя, и это было необходимым действием для их продления, но потом завещала их одному из своих протеже, выросшему мальчику, которому она помогла выучиться, а потом – и сделать неплохую политическую карьеру. Роджер Ли Макбридж права на маленький домик, разумеется, на выпустил из рук, а назвал себя “приемным внуком Ингалзов” и прилично заработал на бесчисленных переизданиях книг и очень популярном сериале, который шел много лет.

Праздник к нам приходит

The Hidden History of Holidays

Мини-курс о том, откуда появились 17 традиционных для американцев праздников, почему их отмечают именно так и что означают некоторые символы – от елки до барбекю. Автор курса – рассказчица Ханна Харви. Она изучала антропологию и этнографию, и так прониклась вот этой древней человеческой практикой рассказывания историй для небольшой группы людей, что сама стала этим заниматься и учить других. Мне кажется, что это очень похоже на стэндап в своей сути, но с акцентом не на юмор, а на вызов теней древности, который бродят на полях любой истории. У нее есть своя исполнительская манера, которая, судя по отзывам к курсу, доводит некоторых слушателей до белого каления – а мне страшно напоминает пластинку, которая у меня была в детстве, про серенького козлика, где актриса со специальными такими интонациями читала: “скок, скок, щелк, щелк, гнался за козликом серый волк” – у нее половина записи так исполнена. Немножечко странно, но я могу понять и принять. Плюс она не то что бы академический исследователь-фольклорист и не историк – в первом же отзыве пишут, что Ханна запуталась в Цезарях и допустила еще несколько ошибок.

Я думаю, что праздники – это важно. Они помогают структурировать год, оглядываться назад и смотреть в будущее. Праздники объединяют с другими людьми, и, в то же время, обособляют семью от внешнего мира, служат частью защитной оболочки дома. У меня был период юношеского нигилизма, когда я считала, что празднования придумали маркетологи для продажи соответствующих товаров, радоваться по расписанию глупо, в общем, как учитель из “Анны Карениной” предполагала, что “именины никакого значения не имеют для разумного существа”. Зато теперь я считаю, что отмечать надо, как минимум, основные праздники и все дни рождения, И нет, не прав тот пыльный учитель, праздники имеют значение для разумных существ. Без реперных точек лента времени жизни несколько теряет свою упругость. Можно, конечно, изобретать из чувства независимости от толпы личные традиции или, как самурай, проживать каждый день как последний, но это малореалистично. И, скорее, будет отрывом от культуры, чем проявлением особой высоты духа.

Потому что многие праздники действительно имеют смысл. Не все, некоторые, как, например, американские День матери и День отца, не обладают какой-то особо глубокой логикой, придуманы конкретными людьми по конкретным поводам и просто достаточно удачно встроились в жизнь. С другой стороны, никаким маркетингом и усилиями продавцов конфет и носков нельзя объяснить желание людей иметь вот такой специальный день в году, когда надо поздравить родителей. Если бы продавцы конфет были настолько всесильны, мы бы просто перечисляли им все свои деньги, оставляя немножко продавцам дешевой крупы. Но ряд дат отчетливо астрономичны и примерно соответствуют точкам на колесе года. Например, день святого Валентина тяготеет к Имболку, празднику даже не начала весны, а появления надежды на весну, а противоположный ему Сайман хорошо коррелирует с светским Хэллоуином, который про окончательную уже осень и встречу со смертью. У всех народов, живущих на земле, не могло не возникнуть праздника истиной весны – будь то Пасха или Остара (кстати, Ханна пишет, что про богиню плодородия и рассвета Эостру, от имени которой часто возводят английское слово, обозначающее Пасху, Easter – могли и наврать, потому что хороших источников, подтверждающих существование такого культа нет). Рождество, а также праздник святой Сессилии, очевидно связан с перевалом за зимнее солнцестояние – когда больше всего нужен свет новой звезды.

Что поражает в самых главных праздниках, так это то, что они одновременно и очень древние, и совсем новые. Рождество в отдельных своих частях было всегда. На римских сатурналиях уже украшали дом ветвями и дарили подарки (правда, только мужчинам). Но открыточное, “традиционное” Рождество с нами буквально лет сто пятьдесят, вдуматься только. Столетиями никому в голову не приходило, что это – самый главный семейный праздник, когда надо вот так нарядить дом, вот так сложить горой подарки для всех и вот так торжественно поужинать. Протестанты так вообще с большим неодобрением относились к идее отмечать Рождество, потому что в Библии такого праздника нет, и есть тут, очевидно, что-то греховное. Известны случаи, когда пасторов хотели отстранить от работы за попытку поставить елочку. А елочку они ставили, потому что у германцев была такая друидская абсолютно традиция – принести домой вечнозеленое дерево, что, конечно, не слишком интуитивно-понятно. И как-то она к Рождеству примагнитилась с помощью апокрифических совершенно историй о разных святых, о том, что звезда на верхушке – это звезда Вифлиема, а украшения и подарки – дары волхвов, и еще есть несколько прекрасных, хотя и не слишком почтительных рождественских хоралов, в которых Иосиф выражает разумное сомнение в истории, которую ему рассказывает о своем будущем ребенке Мария, а стоящая рядом вишня расцветает в неположенный сезон. Расхождения, когда праздновать Рождество, были не только у нас, многие протестанты праздновали, как мы, 7 января “Старое Рождество” – я, честно говоря, была убеждена, что “старый Новый год” – это только наше.

Какое-то время Рождество было праздником с застольем для взрослых. И только Чарльз Диккенс, написав “Рождественскую песнь в прозе” породил мечту о вот таком, в хорошем смысле, мещанском рождестве. Миленьком и уютном. А принц Альберт принес в Англию немецкую традицию наряжать елку, и гравюра, где он с королевой Викторией и детьми собрались вокруг красивой елки имела колоссальный успех в Европе и в Америке, где Альберту и Виктории аккуратненько заретушировали короны, сделав их просто изображением идеальной семьи. Всем захотелось такое, тем более, что для нарождающегося среднего класса такой праздник был вполне доступен. Плюс Рождество стало, прежде всего, детским событием, каким оно (в нашем случае, с смещением на Новый год) является и сейчас. Дальше было еще целых шесть человек, которые в США сбили образ Рождества в современный канон: вот с таким Сантой, с такими традициями и порядком. А кажется, что так было всегда – и, например, в сериале “Тюдоры” все участники периодически празднуют вполне современное Рождество с остролистом, хвойными ветвями и подарками друг другу.

И Пасху-то тоже отмечали не всегда! Тоже канон именно семейного праздника не так давно сложилось. И Карнавал/Масленица – тоже оформлялись постепенно, не то что бы “испокон веков” все делалось именно так.

Еще курс замечательно полезен для изучения малопонятных мне американских праздников. Оказывается, День сурка не придумали специально для фильма, во многих городках, образованных эмигрантами из немецкоязычных стран (а их было очень много, и то, что США говорит на английском, а не немецком, не было так уж предопределено) люди поддерживали друидскую же традицию гадания на каком-нибудь крупном грызуне, выходящим из спячки.

День матери придумала дочь героической активистки, которая очень много работала над распространением знаний об элементарной гигиене и санитарии среди женщин, которые тогда спасали жизни. И она всегда была страшно против коммерционализации этого праздника, кофеток и открыточек – вплоть до обращений к Президенту Гуверу с требованиями запретить им. А День Отца придумала другая женщина, в честь всех отцов, но изначально – в память о погибших шахтерах, которые осиротили свои семьи. Она с самого начала была очень даже за создание индустрии вокруг этой даты. День Благодарения – вообще целый детектив, невозможно так запросто даже воспроизвести всю интригу.

И вот День Благодарения, который чисто логически тяготеет к понятному для любой сельскохозяйственной страны дню урожая, навел меня на вопрос: как так получилось, что в нашем календаре традиционных праздников есть Рождество или его светский близнец Новый год, Пасха и ее отражение в советском круге дат – майских праздниках, есть 8 марта и 23 февраля, которые явно выражают собой символику первой робкой весны и любви, но нет никакого Дня Урожая. Осень наша темна и холодна – до самого Нового Года нет ничего, чтобы мы весело отмечали. Может быть, это потому что, на самом деле, Россия – давно совсем не сельскохозяйственная страна, а рабочий или служащий готов радоваться весне, потому что любой будет праздновать возвращение тепла и света, но осень для горожанина не несет ничего особо приятного. Не то что бы я хочу раздувать число нерабочих дней, но что-то тут не так, чувствуется пробел (особенно он чувствуется в начале сентября, когда отгорает золотая осень, и тьма сгущается до самого Нового года). Кажется, в нашем колесе года недостает одной важной спицы.

Покупайте землю, Бог ее больше не делает

Land: How the Hunger for Ownership Shaped the Modern World

Я купилась на концепцию книги: разобраться на примерах, как так получается, что люди могут владеть землей? Природа собственности на золото, оленей и даже людей примерно понятна: что сумел сделать, найти или взять у другого, и что все вокруг признают твоим – то и твое. Но земля фундаментально отличается от свиньи или бриллианта. Всегда было понятно, что плодородной, удачно расположенной и комфортной для проживания земли удивительно мало, и она всегда, всегда была чей-то. Землю нельзя спрятать, унести с собой, почти всегда – за редкими интересными исключениями – ты не можешь сделать себе землю, и без земли не будет ничего. Исходные материалы для всего хорошего либо растут из земли, либо живут на земле, либо извлекаются из земли. В конце концов, любому человеку просто надо где-то иметь безопасное убежище, и оно тоже должно где-то находиться. Желательно там, где можно сказать одну из самых приятных в жизни фраз: “Убирайся с моей земли”.

При этом, все понимают, что невозможно удерживать право на землю только за счет силы. Даже те люди, которые владеют землей благодаря удачным военным операциям своих давних или недавних предков стремятся вокруг своего права накрутить еще какие-то обоснования. Хотя чего там лукавить, почти любая территория сейчас успела перейти из рук в руки не самым приятным способом. Может, какие-то острова в океане принадлежат своим жителям по праву потомков первооткрывателей, или совсем далекие и трудные для жизни края. За все хорошее воюют с начала истории.

От работы Саймона Винчестера я ожидала глубокого разбора на примерах этих детских и наивных мыслей, которые посещают, наверное, каждого человека. Часть книги показалась мне вполне ок, но можно было бы и побольше глубины. В самых интересных главах автор концентрируется на ситуациях, в которых европейцы как-то распоряжаются землей других народов – американских индейцев, жителей Индии или маори.

Про индейцев хорошая глава получилась. Вот казалось бы, есть бесспорный факт, что индейские племена (многочисленные и сильные) занимали эту территорию задолго до отцов-пилигримов, и у них там все уже было давно разделено между разными народами, пусть даже и не в виде границ с полосатыми столбиками. Вся земля была учтена и присвоена. В ответ на эту ситуацию европейцы выстроили свою логику, основанную на библейской истории о поручении бога – человеку возделывать землю в поте лица своего. Земля принадлежит тому, кто имеет на нее право и кто огораживает, возделывает и улучшает ее, простого владения недостаточно. Индейцы, кстати, вели вполне эффективное сельское хозяйство, о котором интересно рассказывается в книге 1491: New Revelations of the Americas Before Columbus, но оно в зачет не шло, потому что было не очень похоже на стандартные европейские практики. Поэтому – раз нет огораживания и пахоты – земля не принадлежит таким людям. Это замечательно мне напоминает действующее у нас земельное законодательство, которое тоже требует от владельца сельхозземли в обязательном порядке вести на ней работы, как минимум, сеять и косить, не допускать зарастания деревьями, а иначе сначала штраф, в перспективе – изъятие.

Самая интересная для меня часть этой истории – это то, как покупатели стремились фиксировать сделки с индейцами, придумывая разные обходные пути вокруг понятного факта, что оформить настолько несправедливую и сложную куплю-продажу правильно почти невозможно. Всего известно 368 подписанных с племенами соглашений. Хорошо изучено, например, соглашение, подписанное с племенем Сиу, которое жило на территории нынешней Южной Дакоты. Согласно этому документу, Сиу передавали свои земли площадью 11,5 млн акров (приблизительно 4,6 миллионов га) сельскохозяйственных и охотничьих угодий, оставляя себе 400 000 акров (около 160 000 га) в обмен на 1,6 млн долларов, которые должны были быть выплачены за 50 лет, за первые десять лет – в размере 50 000 долларов, с дополнительными условиями, уменьшающими сумму выплат во множестве случаев – если не отправлять детей учиться в школы, пить, создавать дополнительные расходы на обслуживание договоров.

В итоге и сиу, и другие племена остались и без земли, и без обещанных выплат – смысл и ценность которых они, кстати, отлично понимали. Я не уверена, что они также, как европейцы, понимали смысл владения землей – возможно, там было какое-то фундаментальное расхождение в понятиях. Или индейцы все еще сомневались, что белые смогут добиться фактического выполнения условий договора. Я бы почитала более детальное исследование этих документов: вот что там конкретно подразумевалось юридически – и рассматривали ли антропологи, историки проблему понимания индейцами своей части сделки.

Я как раз дочитала книгу, которая описывает эту же проблему с третьей стороны – это биография автора знаменитых детских книг из серии “Маленький домик в больших лесах”, “Маленький домик в больших прериях” – и еще семи романов о жизни простых фермеров. Это одна из основополагающих детских книг в США, часть канона. Ее герои – безупречные поселенцы, которые осваивают девственную землю, заставляя ее плодоносить на благо людей. Они рубят лес, пашут, растят животных, а по вечерам играют на скрипке. Варят сироп из сока сахарного клена, на Рождество дети бесконечно рады, когда им дарят леденец и самодельную куклу, а по ночам домик обступают крупные волки и воют на луну. Такая суровая, чистая жизнь – и читать это правда очень уютно. Я своему сыну прочитала первую часть саги, и вполне понимаю, почему “Маленький домик” – основа небольшого коммерческого культа. Но за полями этих славных историй остается реальность, в которой близких родственников Ингалзов перерезали индейцы во время одного из последних и отчаянных мятежей – после того, как племя много месяцев просидело на морозе, ожидая очередных выплат за свою землю, дошло до последней стадии голода и безнадежности и решило погибнуть вот таким способом. Сами Ингалзы строили одну из своих ферм на землях индейцев, откуда им пришлось потом спешно уезжать, и девочки, Лора и Роза, бродили по оставленному стойбищу, собирая оброненные бусинки.

Из всех угнетенных красивей всего вышли из ситуации маори. В середине девятнадцатого века вожди подписали соглашение с Британской Империей о том, что все маори становятся ее подданными и сохраняют свои земли, пока хотят на них хозяйствовать. Но в 1863 году в Новой Зеландии вспыхнул большой вооруженный конфликт, который британская администрация смогла подавить только войсками с пушками, и то с заметным уроном – в “наказание” начались конфискации земель. И уже в середине двадцатого века несгибаемые аборигены смогли продавить пересмотр конфискаций, выплату 600 миллионов долларов (что, впрочем, не кажется мне такой уж колоссальной суммой в этом случае) и возврат части земель. А также личные извинения королевы Елизаветы в письменном виде – она приехала, облачилась в традиционную накидку из перьев и подписала официальное письмо с извинениями. Приятно, что агентом изменений была другая женщина – маори Фина Купер, прожившая прекрасную длинную жизнь, и уже на склоне лет ставшая лидером огромной пешей делегации, которая прошла маршем по стране и донесла до Веллингтона петицию с шестьюдесятью тысячами подписей. На старте марша с ней выступили пятьдесят человек, до столицы дошли десятки тысяч.

Фина Купер
Королева в традиционном одеянии подписывает письмо с извинениями.

Еще автор описывает трагическое перераспределение земли во время разделения Пакистана и Индии – это отдельная страшная сага, которая выглядит совсем не так здорово, как в воспоминаниях Памелы Маунтбаттон. Воспоминания идилические. И про жестокое переигрывание правил аренды фермерских земель в Шотландии. И как во время второй мировой в США этнических японцев насильственно переселили в концлагеря, а соседи позанимали их фермы с намерением не возвращать уже никогда.

В общем, не то что бы это все о праве – больше о военной силе и коммуникациях.

И спасибо за рыбу

Why Fish Don’t Exist: A Story of Loss, Love, and the Hidden Order of Life

“Почему рыбы нет” – страшно нахваленная книга прошлого года, которую толком никто не может описать: это… это биография ученого-ихтиолога, о котором вы никогда не слышали – Дэвида Старра Джордана, но еще философское эссе о борьбе с энтропией и немного мемуары автора. Кроме обещанного в книге есть еще пара экскурсов в историю евгеники в США, душераздирающее интервью с жертвой принудительной стерилизации, анти-расистский памфлет, краткое описание важной проблемы развития ихтиологии и настоящий детектив!

Но лучше всего работу описывает мем про рыбу выгулять, который замечательно точно рисует портрет автора в процессе непростых жизненных исканий (в конце у нее все хорошо, и даже настолько, что она не удерживается, чтобы не вставить в аудиокнигу, которую сама же начитала, голосок маленького сына, пытающегося произнести новое для себя слово fish):

Кстати об энтропии – это одна из модных сейчас тем в нон-фикшине. Я в прошлом году прочитала две работы на эту тему: The End of Everything: (Astrophysically Speaking) и Until the End of Time: Mind, Matter, and Our Search for Meaning in an Evolving Universe – астрофизики подробно рассказывают, как второе начало термодинамики приведет к неизбежной победе хаоса и полному исчезновению всякой упорядоченности в мире, любой структуры. Как погаснут все звезды, испарятся черные дыры, распадутся элементарные частицы, энергия перейдет в тепловую форму и даже сам вакуум деградирует. Это будет нескоро, но я так приуныла, пока читала, что даже не написала отзывы.

Одна из логических линий книги “Почему рыбы нет”, как раз об этом – там автор выводит Джордана как борца с хаосом, выстраивателя системы. Брал он разных, беспорядочных рыб, давал имена и собирал в систематизированную коллекцию. Для самой Миллер это важная тема – можно ли в мире случайностей и хаоса как-то обрести порядок. Она описывает свой детский разговор с отцом: как задала вопрос о смысле жизни, а он ей рассказал о втором начале термодинамики, которое всех съест. Эта идея произвела на нее колоссальное впечатление. Тут я немного смутилась, потому что уж пару лет назад успела поведать сыну о неизбежности тепловой смерти Вселенной, погасших звездах, испарившихся черных дырах. Недавно он, правда, сказал мне – посреди прогулки по высоким сугробам – что все хорошо обдумал и понял, что, раз Вселенная бесконечна, то она не может считаться замкнутой системой, и второе начало неприменимо. Но мне кажется, что это было его способом позаботиться о моем душевном спокойствии.

У Джордана в жизни был эпизод, когда землятресение вытряхнуло с полок все сотни и сотни образцов его коллекции в лаборатории Стэнфорда, и заспиртованные рыбы перепутались на полу. Тогда он 1) заставил помощников поливать их холодной водой из шлангов, пока не добыл нового спирта 2) начал подбирать то, с чем мог разобраться, и пришивать таблички с названиями прямо к рыбам. Эти действия кажутся автору символом несгибаемого научного духа и попыткой победить подступающую волну хаоса. Сначала она узнала именно об этом эпизоде из биографии основательно подзабытого уже ихтиолога и начала исследовать его жизнь поподробей.

И тут случился прям поворотище! Во-первых, Джордан с непринужденностью, свойственной прекрасной эпохе, упрощал сбор коллекции рыб, подсыпая в прибой стрихнина. Очень хвалил в своей книге такой метод. И, в добавок, когда миссис Стэнфорд (мать-основательница знаменитого университета) набрала на него достаточно компромата, чтобы сместить с поста Президента-основателя Университета, она сама умерла при загадочных обстоятельствах. Сначала она выпила на ночь подозрительно горькой воды, но успела принять меры по спасению и не пострадала. Чтобы восстановиться от потрясения, миссис Стэнфорд отправилась на Гавайи, где вечером снова выпила стакан воды с содой, после чего умерла в судорогах, успев прошептать “Все-таки меня отравили”. Следы стрихнина обнаружили. Джордан объявил, что едет за телом, на островах заплатил за собственную экспертизу обстоятельств смерти, оплаченный им врач, который не видел ни тела, ни стакана с водой, опросил компаньонку и все объяснил: миссис Стэнфорд скончалась из-за слишком плотной трапезы на пикнике и потому что долго сидела, облокотившись на руку. Джордана ни в чем не обвинили, какое-то время он еще поработал в Стэнфорде канцлером. Его именем назвали множество разных топонимов, премий, и, конечно же, рыб.

Кроме того, что Джордан – предположительно – успел побыть персонажем романа Агаты Кристи, он отличился еще бурной поддержкой евгеники, и даже убедил какую-то богатую вдову дать пол миллиона долларов на создание исследовательского центра по этой теме (500 000 долларов сто лет назад были намного полновесней, чем сейчас). Американская евгеника – позорная страница истории. Вообще, тему с евгеникой начал двоюродный брат Дарвина, который так впечатлился идеей развития видов, что решил применить ее к человеку. Он написал свою книгу, которую бурно подхватили в Америке. Учитель и наставник Джордана, выписавший ему путевку в научный мир, был большим последователем идей улучшения человеческого рода и, в частности, считал, что “ленивые и недостойные” животные могут деградировать, становясь еще более ничтожными. И человек тоже не избавлен от этого риска. Сам Джордан много вложил в идеи евгеники и успел выступить с яркими заявлениями о биологическом неравенстве рас, необходимости стерилизации всех негодных людей, спасению человечества и так далее. Медицинская этика – относительно недавнее достижение человечества, поэтому волна евгенических увлечений породила отвратительную практику насильственных стерилизаций во многих штатах и, косвенно, принудительные лоботомии, которые делались десятками тысяч.

Вокруг этой биографической линии автор выкруживает рассуждения о том, что стремление защититься от хаоса жизни, водворять порядок и есть корень той же евгеники. Джордан представлял себе дерево жизни как иерархию, где одни виды лучше и совершенней других. И что хаоса лучше не бояться, потому что это жизнь, а порядок – не совсем.

И в самом конце случается совсем уж неожиданный твист: по некоторым версиям современных систематиков такой группы животных как “рыбы” вообще не существует, потому что объединять всех челюстноротых позвоночных, живущих в воде, имеющих жаберное дыхание, в одну категорию – неправильно, и многие “рыбы” имеют крайне мало общего друг с другом. Вот тебе, Дэвид Старр Джордан, великий систематик-ихтиолог, рыбы нет.

Внутренний голос

Chatter: The Voice in Our Head, Why It Matters, and How to Harness It

Не совсем удачный селф-хелп, который притворяется научно-популярной работой. Я очень воодушевилась описанием книги и ее бесплатной частью, представила себе то, чего автор, в общем, не обещал: что это будет исследование такой поразительной штуки как внутренний диалог. В начале что-то такое есть, в частности, поразивший меня факт, что у людей, которые родились глухими и вообще никогда не слышали, тоже есть “внутренний голос”, который выглядит как руки, говорящие на языке жестов. И глухие шизофреники тоже имеют свой аналог слуховых галлюцинаций – им являются руки! Вот и статья есть.

Дальше, после этого многообещающего вступления – что внутренний голос – это древняя и важная часть психики, что автор сам паковал людей в МРТ и просил их делать разные упражнения, чтобы понять, как это работает – следует довольно неровный текст, в котором рассказывается, что внутренний голос с критикой или паникой может стать источником стресса, но, если немножечко от него отстраниться и посмотреть на все взглядом внешнего наблюдателя, то сразу станет легче. Ну и чисто селф-хелп разные инструменты: можно обратиться к себе в третьем лице по имени и строго велеть прекратить заниматься ерундой, можно еще по-разному дистанциироваться.

Я себе придумала какую-то другую книгу, когда покупала эту. Потому что внутренний голос – интереснейшая тема. Вот, например, здесь же автор вспоминает великолепную книгу My Stroke of Insight: A Brain Scientist’s Personal Journey (есть русскоязычный перевод с чудовищным названием “Мой инсульт был мне наукой”). Это личный опыт автора – нейробиолога, которая пережила инсульт и смога записать все впечатления как исследователь. Отличнейшая книга, хотя не ручаюсь за перевод, конечно, а так исключительно интересная. Можно еще послушать выступление Джилл Тейлор на TED, она туда приходит с человеческим мозгом в руках и пересказывает почти всю книгу. В частности, она описывает, что инсульт поразил ее речевой центр, и она не могла ни распознавать символы (телефон коллеги набрала благодаря мышечной памяти, помнила, как на кнопки нажимала – вот хорошо, что дело давно было, со смартфона так бы не получилось), ни понимать речь, ни говорить. Внутренний диалог у нее тоже остановился. Это было парадоксально прекрасно. В какой-то момент, она пережила чувство абсолютного просветления, практически нирвану – не было никаких тревог и печалей, стены между “эго” и мирозданием рухнули, осталось только чувство полного мистического единения. Тут-то стоит и поразмыслить, как именно Дамиан Улиткин отправлял своих клиентов в высшие джаны в “Тайных видах на гору Фудзи”.

Множество же вопросов есть. Действительно ли (как, вроде бы, показывает пример Джилл Тейлор) внутренний голос – это именно речь, слова? И тогда у детей лет до трех нет внутреннего голоса и внутреннего диалога? Но даже годовалый ребенок – разумное существо с настоящей внутренней жизнью. Он соображает, быстро учится и способен даже на элементарную хитрость, различает игру и не-игру, возможно, понимает простую шутку (не словесную), может формировать ожидания, может анализировать ситуацию и делать выводы, способен решать несложные логические задачи. Ни про кого, кроме себя, нельзя утверждать это со всей определенностью, но как мне кажется, у детей от года до двух есть и самосознание, и внутренняя интеллектуальная жизнь. Хотя не исключено, что маленьких детей речь уже есть, это они просто говорить не умеют. Может, в голове у себя произносят, а сказать еще никак. Есть же эта идея: учить тодлеров 15-20 словам жестового языка: пить, холодно, жарко, спать, устал – самое необходимое. Я воодушевилась, когда узнала, но своего сына не научила. А недавно одна мама мне рассказала, что свою дочь она научила, и это было круто, очень удобно. К сожалению, в этой истории не было обучения жестам, означающим более абстрактные понятиям – а то интересно же, как оно, вдруг и правда ребенок может жестами говорить о чем-то сложном, например, строить предположения о том, чего не видит прямо сейчас, что-то вспоминать или предвкушать.

Потом вот есть теория “двупалатного ума”, что внутренняя речь у людей появилась сравнительно недавно, тысяч пять лет назад – как раз во времена Иллиады и Одиссеи. И что звучащий в голове голос был непередаваемо поразительным опытом, настолько, что люди долго не считали его своим, а приписывали богам, гениям или демонам. Даже в более поздних произведениях “голос совести” показывают как отдельную сущность, вроде сверчка Джимми Крикета из мультфильма Пиноккио (кстати, прозвище Джимми Крикет – это разговорная замена имени Христа – Джезуз Крайст, которое нельзя произносить всуе, чтобы побожиться). Теория завиральная, как мне кажется, но интересная. И было бы круто почитать критику на эту тему отдельно.

Ну ок, если у полуторогодовалого ребенка может быть внутренний диалог – то есть ли он у других чувствующих сознающих существ с развитой сигнальной системой? Возьмем вот собаку: собака понимает до сотни человеческих слов, плюс у нее есть система сигналов для общения с другими собаками. А пчела? У пчел сигнальная система не проще, чем у собак, может ли в кубическом миллиметре пчелиного мозга вестись виртуальный диалог на основе движений воздушного танца? А если вернуться к собакам, то собаки, вроде бы, способны анализировать ситуации и принимать решения, исходя из условий: волки же довольно сложно охотятся. Существует ли анализ, размышление без внутреннего диалога?

Можно ли вести сразу несколько внутренних диалогов? Если верна теория интегрированной информации, и вычислительные мощности человеческого мозга способны поддерживать сразу несколько интегрированных систем, обладающих самосознанием, могут ли они в явном виде вступить в диалог, передавая контроль над речевыми центрами друг другу? Какой процент времени у человека диалог звучит, а какой – нет? Кажется, что постоянно, но я в этом не уверена. У всех ли народов на свете есть понятие внутреннего голоса? Изучали ли этот вопрос в простых культурах – у первобытных племен Амазонии, например. Есть ли внутренний голос у слепоглухих от рождения? На каком языке разговаривают с собой билингвы? Можно ли считать полноценным внутренним диалогом математическое размышление, которое ведешь на языке символов и понятий?

Я нашла одну книгу на эту тему: The Voices Within: The History and Science of How We Talk to Ourselves. Посмотрим, что там скажет внутренний голос.

Толкователи колец

Tree Story: The History of the World Written in Rings

Дендрохронолог рассказывает, как изучения колец деревьев помогает делать выводы о климате и истории. Оказывается, для анализа не нужно обязательно пилить дерево, чтобы получить “шайбу”, достаточно вытащить с помощью специального бура длинный тонкий керн, а дерево даже не пострадает.

Общая идея: плохой год – дерево не набирало объем, кольцо сформировалось тонкое, хороший год – дерево заметно потолстело и кольцо толстое верна. Только иногда деревья не формируют ни одного кольца, если уж совсем плохо было, а могут и два. Но редко. А так да, детское это представление правильное, вопрос в деталях. Автор рассказывает, что, когда исследователь много работает с образцами из одного региона, то он натренировывается видеть характерный отпечаток колец, по которому сразу видит определенные последовательности особенности годов, задающие заметные (для исследователя) последовательности колец. От этих маркерных колец хорошо отсчитывать остальное.

Поскольку деревья живут долго, то благодаря перекрывающимся периодам можно составлять непрерывную хронологию! От живых, точно продатированных деревьев, через какие-нибудь бревна, выловленные из болотного ила, к совсем древним деревьям из археологическим раскопкам. В некоторых регионах удалось создать четкие таймлайны из колец на несколько тысяч лет – и по этим данным видно, какими были сменяющиеся сезоны. Данные сопоставляются с другими данными, и вырисовывается картина, например, неурожаев, губящих целые цивилизации. Или периодов колоссального благополучия.

Или вот интересно: хорошо можно снять картины лесных пожаров, потому что взрослые сильные деревья пожары обычно переживают, но остаются следы. по которым все видно. В Калифорнии сделали четкий таймлайн частоты возгораний и увидели несколько пиков частоты серьезных пожаров. И один из них случился во второй половине восемнадцатого века, очень заметно: даже не пик, а ступенька от меньшей частоты к бОльшей. Основная версия состоит в том, что это последствия того, что индейцы окончательно прекратили практику профилактических поджогов подлеска, которая была частью их своеобразного сельского хозяйства – и подлесок разросся, создавая условия для серьезных лесных пожаров. Интересно, что ровно тоже самое я недавно прочитала в книге Land: How the Hunger for Ownership Shaped the Modern World: аборигены Австралии постоянно создают очаги “холодного пламени”, которое выжигает опасную часть растительности и блокируют пространство для огромных страшных пожаров. Но эта практика угасает вместе с другими традициями аборигенов. Не знаю, насколько это правдивый тезис, повторение в двух независимых источников интересно.

В книге очень аппетитно рассказывается о работе дендрохронолога, полной самых разных путешествий и приключений. Вот эта простая на вид идея анализа колец имеет множество хитроумных применений. Можно исследовать частоту извержений вулканов. И частоту ураганов в Карибском море в семнадцатом веке – по остаткам затонувших пиратских кораблей. Можно развеивать местные мифы о древних деревьях или находить действительно невероятно старые деревья. Искать причины крушения цивилизаций.

Отдельно приятно, что автор с большим уважением отзывается о российской школе дендрохронологии – и даже съездила в большую экспедицию в Якутию, где они взяли сотни кернов. Это все так классно описано, что я даже нашла описание краткого он-лайн курса по работе с образцами, специальным ПО и микроскопом! Это же еще и область судебной экспертизы: анализ колец используют для доказательств в делах, связанных с незаконными порубками, поэтому крен в ту сторону. А так бы интересно было собрать климатическую историю микрорегиона вокруг фермы, а что там было-то за последние сто лет.

Есть ли душа у любого мыша

Metazoa: Animal Life and the Birth of the Mind

Логическое продолжение прекрасной книги, в которой автор пытался разобраться в феномене самосознания, исследуя сложную внутреннюю жизнь осьминогов. Здесь тоже без осьминогов не обошлось, но невод закидывается пошире.

Вопреки названию, автор исследует не столько “рождение разума”, сколько способность переживать субъективный опыт: насколько он присущ разным живым существам. В общем, та же тема, что и в недавно прочитанной мною The Feeling of Life Itself, но с другим подходом.

Для меня самый большой инсайт книги – довольно печальное размышление о том, что самая первая, самая простая искра самосознания, переживания “я существую”, может быть порождено переживанием боли. Автор именно это не пишет, но боли у него посвящено много убедительных страниц. В книжке про осьминогов тоже об этом упоминается, но не так детально. А здесь автор прям развернулся. Это же действительно колоссальный вопрос: кому больно – а кто просто отползает? В отличнейшей книжке Николая Кукушкина “Хлопок одной ладонью. Как природа породила человеческий разум” автор пишет, что вполне бестрепетно режет гигантских улиток, потому что им точно, совершенно точно, нечем осознавать себя – слишком мало нейронов в нейронной сети, чтобы реализовывать такую сложную реакцию как переживание боли. Ну не знаю.

Боль же – классный интеграционный механизм, который делает ответ на внешнюю угрозу намного эффективней, чем просто реакция типа “включаю программу наращивания расстояния от раздражителя”. Любому сложному организму нужна оркестровка действий: изменить давление, частоту сердцебиения, отвести кровь от одних сосудов и наполнить другие, все ресурсы перераспределить, бросить что-то важное и полезное, чем занимался, сделать сильный рывок. Наверное, это можно делать и как-то алгоритмически, но четкое, ярчайшее впечатление от острой боли это все собирает куда лучше. А, чтобы было больно, нужен кто-то, кому будет больно. Вот так самосознание и заводится. Может быть. Другое дело, что, как и многие эволюционные механизмы, боль бывает и неполезной, и тогда приходится придумывать разные заплатки, чтобы оно все продолжало хорошо работать. Например, абсолютно здоровый человек вынужден глушить фоновые болевые сигналы от всего тела эндоморфинами – и героиновый наркоман в ломке страдает, потому что у него этот механизм сломался, надо ждать, когда количество соответствующих рецепторов в синапсах дойдет до нормы.

Этот кусок – про боль – заметно пересекается с рассуждениями автора из прошлой книги, но все равно интересно. Вот насекомые, которые вроде бы и не проявляют никак болевую реакцию на повреждение тела, а молюски разные проявляют. Хотя насекомые более чувствительные с точки зрения сенсорики существа: у них хорошее, сложное зрение, восприятие вибраций. Насекомые умеют делать сложные вещи: летают, бегают, преодолевают препятствия. Еще ни один робот, сделанный людьми, не научился так здорово и адаптивно двигаться, как муравей или таракан. Но, если насекомое даже очень существенно повредить, оно будет продолжать свою миссию – ну, разве что муравей может добродетельно избавить муравейник от своего тела, если почувствует, что ему скоро конец. Возможно, это потому что у насекомых почти нет индивидуальной жизни, летающие насекомые часто – вообще гениталии с крыльями, которым только спариться и яйца отложить, остальные тоже живут мало и очень так, высокоспецилизированно. Хотя не все: например, рабочая пчела за несколько недель своей жизни набирает опыт и знания, которые важны семье. Но пчелы, как раз, и проявляют некоторую реакцию, похожую на болевую. Моллюски же, которые на фоне великолепных роботов-насекомых просто куски мяса, живут дольше, их тела могут заживлять себя, поэтому им есть смысл что-то такое чувствовать. Здесь гипотетическое самосознание внезапно зависит не столько от сложности организма, сколько от полезности.

Кстати, о признаках “оно чувствует боль” – может, полезно окажется. Выделяют четыре: 1) попытки обработки повреждения и оберегание поврежденной части тела 2) при возможности – обращение к обезболивающим (даже очень простые существа быстро выясняют, что стоит окунуть поврежденную часть тела в анестетик) 3) быстрое научение избегать поведения, которое может привести к болезненным ощущениям 4) готовность преодолевать боль, если это ведет к каким-то выгодам.

По этим признакам видно, что даже определить со всей точностью, больно кому-то или нет, очень трудно. Все эксперименты могут содержать в себе методический порок, а что-то опирается на глубокое убеждение: вон, Декарт верил, что только человек обладает сознанием, и ему нетрудно было живьем кроликов резать. Поэтому эксперименты, направленные на изучения “эмоционально-подобных состояний” и “настроений” кажутся мне несколько неоднозначными. Ну вот есть идея эмоцио-подобных состояний и настроений у животных. Если подвергнуть насекомое стрессу, то оно начнет “трактовать” неоднозначные стимулы так, как если бы они были негативными. А шмеля внезапная награда (слово “награда” – на совести автора. Наверное, в мире шмеля нет наград, но есть капля нектара, ради которой не надо было особенно трудиться) переводит в “оптимистичное” состояние, и он готов реагировать на неоднозначные стимулы как на положительные. Где-то здесь начинается область легкого булшита.

Интересней другое ответвление логики автора: что феномен самосознания не очень связан с изощренностью организма и совершенством его сенсоров. Человек создает достаточно изощренные сенсорные системы, но мы же понимаем, что даже в телескопе Хаббл самосознания не заводится. А вот – по мысли автора – у практически слепого дурацкого слизня оно может быть. Не в смысле какой-то глубокой эмоциональной жизни, нет, просто “быть слизнем” как-то ощущается, слизень есть сам для себя. В общем, автор подводит к малоприятной мысли, что самосознание – крайне распространенный феномен, и в той или иной форме есть у многих существ. Это тяжелая для меня мысль, я бы предпочла мир Декарта.

Наметила еще две книги на эту тему: I Am a Strange Loop и работу, из которой растут уши у многих книг о “сложной проблеме сознания”, Phi: A Voyage from the Brain to the Soul.

Кто может разобрать?

Let the Lord Sort Them: The Rise and Fall of the Death Penalty

Лонг стори шот: дело идет к тому, что в США могут признать неконституционной смертную казнь. До сих пор Америка – единственная страна первого мира, где по-настоящему много казнят, хотя никакого выраженного влияния на уровень преступности эта практика не имеет – можно сравнить штаты, где экзекуции де-факто не проводятся, и, например, Техас, “отвечающий” за треть смертных казней в стране.

Автор книги твердо стоит за отмену смертной казни в стране – ввиду ее жестокости, бессмысленности и дороговизны. У меня, видимо, легкая деформация на эту тему, но из всего описанного в работе больше всего меня поразила примерная стоимость судебного дела по статье, предусматривающей высшую меру наказания: два миллиона долларов. Потому что там идет особый порядок всех юридических процедур, требуются повышенные меры безопасности, много разных участников. В итоге, округа победнее, если уж выпадет им такое несчастье, уходят в бюджетный дефицит и чуть ли не в ипотеку вынуждены брать своего смертника. В Техасе даже есть “страховой фонд” для таких случаев, чтобы покрыть расходы маленьких и бедных административных единиц. Плюс в любом небольшом городке сложный и длинный процесс парализует работу суда, поэтому все остальные дела зависают в длинной очереди. И это только суд! Почти любой осужденный на смертную казнь еще будет подавать апелляции, и, скорее всего, прождет своей участи многие годы, если не десятки лет. Пожизненный срок вышел бы намного дешевле для налогоплательщиков.

К тому же в последнее время начала разваливаться сама механика исполнения приговора. Расстреливать, душить в газовой камере, вешать и убивать на электрическом стуле сейчас считается неправильным и близким к запрещенной практике необычных и жестоких наказаний. Вроде бы найденный способ умерщвления, близкий к ветеринарному усыплению, работает плохо, потому что за ним не стоит серьезной медицинской экспертизы. Не так уж легко убить человека по протоколу, с равной надежностью и результатом в ста процентах случаев. К тому же, врачи и медсестры обычно не участвуют приведении в исполнение приговора, поэтому вводит катетеры в вены просто сотрудник, кто рассчитывает дозы и сроки, неизвестно. По-хорошему, это должен бы делать анастезиолог, предварительно собрав анамнез, но ни один профессионал не берется за дело. Плюс фармацевтические компании не хотят продавать препараты для смертных казней, поэтому иногда их заказывают из-за границы за наличные и практически нелегально импортируют в страну, берут в каких-то сомнительных аптеках – в общем, есть, на что апелляции писать.

Другая проблема смертной казни заключается в том, что нет соблюдения принципа “равное наказание за равные преступления”. Чистая статистика показывает, что темнокожий подсудимый с намного большей вероятностью будет приговорен к смертной казни, чем белый. Качество работы юристов отличается радикально: даже тому, кто не может платить, может достаться или настоящий адвокат из специальной некоммерческой организации, который работает с такими делами уже годами и будет биться, или государственный защитник, способный уснуть на заседании – и готовый потратить на подготовку к заседанию или апелляции всего несколько часов.

Даже от методики работы, предложенной присяжным много зависит. Например, с того момента, как в Техасе присяжные должны были ответить на три вопроса, которые, казалось бы, делают решение несколько более логичным, количество смертных приговоров только увеличилось. Вопросы такие: 1) представляет ли подсудимый опасность для общества? 2) если смерть наступила не от руки подсудимого, желал ли он смерти жертвы? 3) есть ли какие-то смягчающие обстоятельства, например, умственная неполноценность, из-за которых подсудимый достоин снисхождения? Вопросы простые, но ситуации порождают сложные. Например, если подсудимый молод и здоров – то ответ на первый вопрос может быть положительный: да, он опасен, у него вся активная жизнь впереди. Если подсудимый находился под воздействием наркотиков, то в одной судебной ситуации это будет признано смягчающим, а в другой – отягощающим обстоятельством.

Или вот апелляции. Бывали случаи, когда вполне веский пакет документов с вновь открывшимися обстоятельствами не успевали подать буквально пять минут после дедлайна – и все, человека казнили. Когда начали применять ДНК-анализ в судмедэкспертизе, выяснилось, что десятки людей ждут своей очереди на каталку для инъекций, будучи при этом невиновными. И наоборот, практически точно виновные люди уходили от смертной казни благодаря разным обстоятельствам.

Автор рассказывает об этой проблеме сразу двумя способами. Он описывает истории нескольких людей, которые всю свою карьеру занимались защитой обвиняемых, строили специальные НКО для этого. В основном, в Техасе – как самом показательном и кровожадном штате. Вторая линия – историческая, о двух борющихся между собой легендах о смертной казни. Одна – это идея “правосудия фронтира”, приятная сторонникам высшей меры наказания. Легенда о суровой и чистой справедливости, без которой не обойтись. Вторая – малоприятная история суда Линча. Линчевания в южных штатах были делом регулярным и одобряемым. Вроде и народная инициатива, но власти иногда занятия в школах отменяли, чтобы учителя и дети могли пойти посмотреть. И даже в современных процессах автор прослеживает некоторые атавистические черты судов Линча. Тогда как романтического “правосудия по-техасски” не существовало никогда.

И добавлю, что папский посланник никогда таких вещей – “Убивайте всех. Господь разберет своих” – не говорил. Тоже легенда.

Для связности: мемуары пресс-секретаря Департамента Юстиции штата Техас, которая присутствовала на сотнях смертных казнях и написала об этом книгу.

Мусомные амбары

Secondhand: Travels in the New Global Garage Sale, на Сторителе

Глубоко печальная в своей сути книга, которая вроде бы посвящена мировой экономике подержанных вещей, а, на самом деле, рассказывает о краткости человеческой жизни.

Бабушка и дедушка автора (эмигранты из России) всю жизнь занимались сначала ремеслом старьевщиков, потому утилизацией вторичного сырья, сам Минтер изрядную часть своей журналистской и писательской карьеры посвятил темам работы с отходами, поэтому он легко строит длинный текст, наполненный живыми репортажами из разных точек – от страшной мусорки в Африке до красивого магазина Гудвила или особняка, откуда вывозят вещи умершего владельца. В книге много историй малого бизнеса, строящегося вокруг секондхэнда, и она кажется довольно пестрой, но, в общем, там есть своя магистральная мысль.

Экономика секондхэнда – это именно мировая экономика перетока подержанных вещей из богатых стран в бедные. Разница потенциалов между США и Ганой такова, что имеет смысл собирать по Америке старые ноутбуки, автомобили и телевизоры, которые можно привести в порядок и продать. Организатор этого потока получит неплохой барыш. Тонны одежды тоже плывут через океан: из США – в Африку и Индию, из Японии – в Малайзию, Филиппины, Индию.

При этом, старшее поколение в США (и Японии) успело накопить полные дома чудесных, никак не испорченных и никому не нужных вещей. Подвалы и подвалы заставлены тяжелой дубовой мебелью с резьбой, фарфоровыми сервизами, огромными столами для семейных обедов, “адвокатскими” кожаными диванами, коллекциями чего угодно. Мне как советскому ребенку кажется невероятным, что парные напольные светильники в стиле ардеко могут быть кому-то не нужны настолько, чтобы люди говорили: ну просто увезите и пристройте хоть как-то. Миллениалы живут в съемном жилье, миллениалы побогаче покупают или арендуют модные апартаменты с панорамными окнами от пола до потолка, куда старомодная эта вся мебель никак не становится – а если кто и захочет себе такое, то может взять у собственных родителей или их соседей.

Автор пишет, что поговорка “то, что для одного человека мусор, для другого – сокровище” если и верна, то только в отдельных случаях. Он сам, пока работал над книгой, держал себя за руки, чтобы не накупить разного очаровательного винтажа. Но работа же над книгой, все эти выезды в дома, из которых нужно все убрать, показала ему, что все предметы имеют ценность только для их хозяев. Как бы любовно мы не выбирали свои вещи, сколько бы не тратили на них денег – ровно в момент расставания с хозяином они превращаются в пустые оболочки. Иногда их удается продать за небольшие деньги, но, несколько раз повторяет нам автор, последнее пристанище любого изделия рук человеческих – это свалка.

Даже сентиментальная ценность вещей растворяется туманом через поколение. Автор видел кипы и стопки чьих-то безымянных уже семейных фотографий в развалах секондхэндов, а специалисты по сортировке сразу отправляют их в мусор, никто не купит чужие фотографии, если они не отличаются ничем особенным. Вот же потеря! Кабы я была царица, то запустила бы небольшой фонд для выкупа этих фотографий, оцифровки и созданию сквозного архива. Наивные семейные хроники кажутся мне совершенно бесценными для истории – это правда о том, как люди отдыхали, отмечали дни рождения и что у них было в домах. Но это в сторону – а так все реликвии массово идут на уничтожение. И детские альбомы с отпечатками ножек, и свадебные платья, и все-все-все такое теплое и дорогое, пока есть кто-то, кто помнит. Автор увидел в одном магазине Гудвил фарфоровую кошечку – ровно такую же, как была у его бабушки, нежно погладил и вернул в коробку. Потому что нет никакого смысла.

Эта часть книги – о переживании страшной конечности человеческой жизни, которую мы все время пытаемся расширить за счет разных владений и дел – может ввести читателя в некоторую печаль, но я считаю ее полезной. Здорово же ничего не покупать впрок, случайно и просто так. Незазорно покупать и продавать подержанные вещи. Ну и главное: поменьше их обслуживать во всех смыслах.

Вторая магистральная тема книги касается падающего качества всего, что делается для массового рынка. Буквально за десять лет радикально ухудшилась вся одежда из масс-маркета – изрядная ее часть не годится даже на ветошь для технических целей, бытовая техника разваливается на куски, все становится почти одноразовым. Продавцы секондхэнда это чувствуют со всей отчетливостью, анализируя свои потоки данных: например, главная проблема рынка восстановленной электроники – это отсутствие деталей. В лавочке-мастерской, где мексиканский специалист чинит телевизоры, стоят ряды старых аппаратов, из которых можно вытащить нужные запчасти. А новые модели почти и не чинятся.

Вообще, идея починки чего-либо обладает куда бОльшим значением, чем может показаться. Создание подлежащих починке вещей требует большой технической культуры: нужны доступные инструкции, детали, сервис-центры. Сама вещь должна быть сделана лучше, чем необслуживаемая штука, которую легче заменить, чем исправить. Вещь-которую-можно починить потребитель выбирает на бОльший срок, готов заплатить больше и потом заботиться с некоторым тщанием. Пока последний большой рынок товаров, которые много обслуживают, берегут и перепродают – это автомобили. Но и он сдает позиции. Есть чудесный роман “Шестнадцать деревьев Соммы”, там про эхо двух мировых войн, но очень хорошо, прям советую, если хочется обстоятельную, добротную и совсем новую историю. Так вот, в этом романе, действие которого разворачивается в шестидесятые годы, меня больше всего потряс один эпизод: молодой человек после долгих расследований тайн своей семьи находит гараж с автомобилем своего дядьки, автомобиль простоял в гараже шестнадцать лет (хорошо обихоженный для долгого хранения), герой просто садится, заводит и едет, думая только, что надо бы заменить резиновые всякие детальки. А одному нашему дальнему знакомому дети на юбилей подарили советскую “Волгу” в заводской смазке – тоже без проблем едет. Что-то мне подсказывает, что ни один современный автомобиль не тронется с места после нескольких лет стояния в гараже, даже если аккумулятор ему сразу свежий поставить.

Вся книга написана, скорее, наблюдательно-описательно, особого пафоса у автора нет. Есть несколько идей, которые могли бы чуть-чуть сдвинуть баланс массового производства в сторону более долговечных и обслуживаемых вещей, которые могут переходить из рук в руки. Маркировать на упаковке предположительный срок службы товара и сведения о возможностях его починки и обслуживания. Не блокировать работу сторонних сервисов и мастерских, как это делает, например Apple, всерьез затрудняя жизнь своих клиентов, которые живут в местах без авторизованных точек компании. Способствовать распространению инструкций по починке.

Работа написана на американско-японском материале. Мне кажется, в России есть своя специфика: намного меньше благотворительных магазинов, куда люди уже привыкли или привозить машину вещей, или заходить за материалами для хобби, в котором еще не уверены, или за посудой на дачу. Зато сектор ресейла процветает. Как мне кажется, у нас есть крутая новая институция – это чаты-барахолки огромных ЖК, где или продают, или обменивают, или так отдают самые разные вещи. Это не Авито, где можно найти вещь под конкретный запрос, но зато и нет мучительной процедуры встречи с продавцом. Плюс соседская карма действует. Поэтому в чатах ЖК постоянно циркулируют детские вещи, штуки типа “унитаз от застройщика” или “шарики к дню рождения, несдутые, свежие” отдают бесплатно. Иногда в чате заводится лот-бумеранг, которую никто совсем не хочет покупать, а владелец жаждет сбыть с рук: огромная детская кровать в форме гоночной машины, норковая шуба до пят или кожаная сумка “очень представительная и поместительная”. Пост с этой непродавайкой появляется каждые несколько дней по много недель и служит структурной репликой в пьесе чата: “Кстати, как дела у лысой певицы?”.