Category Archives: Uncategorized

И спасибо за рыбу

Why Fish Don’t Exist: A Story of Loss, Love, and the Hidden Order of Life

“Почему рыбы нет” – страшно нахваленная книга прошлого года, которую толком никто не может описать: это… это биография ученого-ихтиолога, о котором вы никогда не слышали – Дэвида Старра Джордана, но еще философское эссе о борьбе с энтропией и немного мемуары автора. Кроме обещанного в книге есть еще пара экскурсов в историю евгеники в США, душераздирающее интервью с жертвой принудительной стерилизации, анти-расистский памфлет, краткое описание важной проблемы развития ихтиологии и настоящий детектив!

Но лучше всего работу описывает мем про рыбу выгулять, который замечательно точно рисует портрет автора в процессе непростых жизненных исканий (в конце у нее все хорошо, и даже настолько, что она не удерживается, чтобы не вставить в аудиокнигу, которую сама же начитала, голосок маленького сына, пытающегося произнести новое для себя слово fish):

Кстати об энтропии – это одна из модных сейчас тем в нон-фикшине. Я в прошлом году прочитала две работы на эту тему: The End of Everything: (Astrophysically Speaking) и Until the End of Time: Mind, Matter, and Our Search for Meaning in an Evolving Universe – астрофизики подробно рассказывают, как второе начало термодинамики приведет к неизбежной победе хаоса и полному исчезновению всякой упорядоченности в мире, любой структуры. Как погаснут все звезды, испарятся черные дыры, распадутся элементарные частицы, энергия перейдет в тепловую форму и даже сам вакуум деградирует. Это будет нескоро, но я так приуныла, пока читала, что даже не написала отзывы.

Одна из логических линий книги “Почему рыбы нет”, как раз об этом – там автор выводит Джордана как борца с хаосом, выстраивателя системы. Брал он разных, беспорядочных рыб, давал имена и собирал в систематизированную коллекцию. Для самой Миллер это важная тема – можно ли в мире случайностей и хаоса как-то обрести порядок. Она описывает свой детский разговор с отцом: как задала вопрос о смысле жизни, а он ей рассказал о втором начале термодинамики, которое всех съест. Эта идея произвела на нее колоссальное впечатление. Тут я немного смутилась, потому что уж пару лет назад успела поведать сыну о неизбежности тепловой смерти Вселенной, погасших звездах, испарившихся черных дырах. Недавно он, правда, сказал мне – посреди прогулки по высоким сугробам – что все хорошо обдумал и понял, что, раз Вселенная бесконечна, то она не может считаться замкнутой системой, и второе начало неприменимо. Но мне кажется, что это было его способом позаботиться о моем душевном спокойствии.

У Джордана в жизни был эпизод, когда землятресение вытряхнуло с полок все сотни и сотни образцов его коллекции в лаборатории Стэнфорда, и заспиртованные рыбы перепутались на полу. Тогда он 1) заставил помощников поливать их холодной водой из шлангов, пока не добыл нового спирта 2) начал подбирать то, с чем мог разобраться, и пришивать таблички с названиями прямо к рыбам. Эти действия кажутся автору символом несгибаемого научного духа и попыткой победить подступающую волну хаоса. Сначала она узнала именно об этом эпизоде из биографии основательно подзабытого уже ихтиолога и начала исследовать его жизнь поподробей.

И тут случился прям поворотище! Во-первых, Джордан с непринужденностью, свойственной прекрасной эпохе, упрощал сбор коллекции рыб, подсыпая в прибой стрихнина. Очень хвалил в своей книге такой метод. И, в добавок, когда миссис Стэнфорд (мать-основательница знаменитого университета) набрала на него достаточно компромата, чтобы сместить с поста Президента-основателя Университета, она сама умерла при загадочных обстоятельствах. Сначала она выпила на ночь подозрительно горькой воды, но успела принять меры по спасению и не пострадала. Чтобы восстановиться от потрясения, миссис Стэнфорд отправилась на Гавайи, где вечером снова выпила стакан воды с содой, после чего умерла в судорогах, успев прошептать “Все-таки меня отравили”. Следы стрихнина обнаружили. Джордан объявил, что едет за телом, на островах заплатил за собственную экспертизу обстоятельств смерти, оплаченный им врач, который не видел ни тела, ни стакана с водой, опросил компаньонку и все объяснил: миссис Стэнфорд скончалась из-за слишком плотной трапезы на пикнике и потому что долго сидела, облокотившись на руку. Джордана ни в чем не обвинили, какое-то время он еще поработал в Стэнфорде канцлером. Его именем назвали множество разных топонимов, премий, и, конечно же, рыб.

Кроме того, что Джордан – предположительно – успел побыть персонажем романа Агаты Кристи, он отличился еще бурной поддержкой евгеники, и даже убедил какую-то богатую вдову дать пол миллиона долларов на создание исследовательского центра по этой теме (500 000 долларов сто лет назад были намного полновесней, чем сейчас). Американская евгеника – позорная страница истории. Вообще, тему с евгеникой начал двоюродный брат Дарвина, который так впечатлился идеей развития видов, что решил применить ее к человеку. Он написал свою книгу, которую бурно подхватили в Америке. Учитель и наставник Джордана, выписавший ему путевку в научный мир, был большим последователем идей улучшения человеческого рода и, в частности, считал, что “ленивые и недостойные” животные могут деградировать, становясь еще более ничтожными. И человек тоже не избавлен от этого риска. Сам Джордан много вложил в идеи евгеники и успел выступить с яркими заявлениями о биологическом неравенстве рас, необходимости стерилизации всех негодных людей, спасению человечества и так далее. Медицинская этика – относительно недавнее достижение человечества, поэтому волна евгенических увлечений породила отвратительную практику насильственных стерилизаций во многих штатах и, косвенно, принудительные лоботомии, которые делались десятками тысяч.

Вокруг этой биографической линии автор выкруживает рассуждения о том, что стремление защититься от хаоса жизни, водворять порядок и есть корень той же евгеники. Джордан представлял себе дерево жизни как иерархию, где одни виды лучше и совершенней других. И что хаоса лучше не бояться, потому что это жизнь, а порядок – не совсем.

И в самом конце случается совсем уж неожиданный твист: по некоторым версиям современных систематиков такой группы животных как “рыбы” вообще не существует, потому что объединять всех челюстноротых позвоночных, живущих в воде, имеющих жаберное дыхание, в одну категорию – неправильно, и многие “рыбы” имеют крайне мало общего друг с другом. Вот тебе, Дэвид Старр Джордан, великий систематик-ихтиолог, рыбы нет.

Внутренний голос

Chatter: The Voice in Our Head, Why It Matters, and How to Harness It

Не совсем удачный селф-хелп, который притворяется научно-популярной работой. Я очень воодушевилась описанием книги и ее бесплатной частью, представила себе то, чего автор, в общем, не обещал: что это будет исследование такой поразительной штуки как внутренний диалог. В начале что-то такое есть, в частности, поразивший меня факт, что у людей, которые родились глухими и вообще никогда не слышали, тоже есть “внутренний голос”, который выглядит как руки, говорящие на языке жестов. И глухие шизофреники тоже имеют свой аналог слуховых галлюцинаций – им являются руки! Вот и статья есть.

Дальше, после этого многообещающего вступления – что внутренний голос – это древняя и важная часть психики, что автор сам паковал людей в МРТ и просил их делать разные упражнения, чтобы понять, как это работает – следует довольно неровный текст, в котором рассказывается, что внутренний голос с критикой или паникой может стать источником стресса, но, если немножечко от него отстраниться и посмотреть на все взглядом внешнего наблюдателя, то сразу станет легче. Ну и чисто селф-хелп разные инструменты: можно обратиться к себе в третьем лице по имени и строго велеть прекратить заниматься ерундой, можно еще по-разному дистанциироваться.

Я себе придумала какую-то другую книгу, когда покупала эту. Потому что внутренний голос – интереснейшая тема. Вот, например, здесь же автор вспоминает великолепную книгу My Stroke of Insight: A Brain Scientist’s Personal Journey (есть русскоязычный перевод с чудовищным названием “Мой инсульт был мне наукой”). Это личный опыт автора – нейробиолога, которая пережила инсульт и смога записать все впечатления как исследователь. Отличнейшая книга, хотя не ручаюсь за перевод, конечно, а так исключительно интересная. Можно еще послушать выступление Джилл Тейлор на TED, она туда приходит с человеческим мозгом в руках и пересказывает почти всю книгу. В частности, она описывает, что инсульт поразил ее речевой центр, и она не могла ни распознавать символы (телефон коллеги набрала благодаря мышечной памяти, помнила, как на кнопки нажимала – вот хорошо, что дело давно было, со смартфона так бы не получилось), ни понимать речь, ни говорить. Внутренний диалог у нее тоже остановился. Это было парадоксально прекрасно. В какой-то момент, она пережила чувство абсолютного просветления, практически нирвану – не было никаких тревог и печалей, стены между “эго” и мирозданием рухнули, осталось только чувство полного мистического единения. Тут-то стоит и поразмыслить, как именно Дамиан Улиткин отправлял своих клиентов в высшие джаны в “Тайных видах на гору Фудзи”.

Множество же вопросов есть. Действительно ли (как, вроде бы, показывает пример Джилл Тейлор) внутренний голос – это именно речь, слова? И тогда у детей лет до трех нет внутреннего голоса и внутреннего диалога? Но даже годовалый ребенок – разумное существо с настоящей внутренней жизнью. Он соображает, быстро учится и способен даже на элементарную хитрость, различает игру и не-игру, возможно, понимает простую шутку (не словесную), может формировать ожидания, может анализировать ситуацию и делать выводы, способен решать несложные логические задачи. Ни про кого, кроме себя, нельзя утверждать это со всей определенностью, но как мне кажется, у детей от года до двух есть и самосознание, и внутренняя интеллектуальная жизнь. Хотя не исключено, что маленьких детей речь уже есть, это они просто говорить не умеют. Может, в голове у себя произносят, а сказать еще никак. Есть же эта идея: учить тодлеров 15-20 словам жестового языка: пить, холодно, жарко, спать, устал – самое необходимое. Я воодушевилась, когда узнала, но своего сына не научила. А недавно одна мама мне рассказала, что свою дочь она научила, и это было круто, очень удобно. К сожалению, в этой истории не было обучения жестам, означающим более абстрактные понятиям – а то интересно же, как оно, вдруг и правда ребенок может жестами говорить о чем-то сложном, например, строить предположения о том, чего не видит прямо сейчас, что-то вспоминать или предвкушать.

Потом вот есть теория “двупалатного ума”, что внутренняя речь у людей появилась сравнительно недавно, тысяч пять лет назад – как раз во времена Иллиады и Одиссеи. И что звучащий в голове голос был непередаваемо поразительным опытом, настолько, что люди долго не считали его своим, а приписывали богам, гениям или демонам. Даже в более поздних произведениях “голос совести” показывают как отдельную сущность, вроде сверчка Джимми Крикета из мультфильма Пиноккио (кстати, прозвище Джимми Крикет – это разговорная замена имени Христа – Джезуз Крайст, которое нельзя произносить всуе, чтобы побожиться). Теория завиральная, как мне кажется, но интересная. И было бы круто почитать критику на эту тему отдельно.

Ну ок, если у полуторогодовалого ребенка может быть внутренний диалог – то есть ли он у других чувствующих сознающих существ с развитой сигнальной системой? Возьмем вот собаку: собака понимает до сотни человеческих слов, плюс у нее есть система сигналов для общения с другими собаками. А пчела? У пчел сигнальная система не проще, чем у собак, может ли в кубическом миллиметре пчелиного мозга вестись виртуальный диалог на основе движений воздушного танца? А если вернуться к собакам, то собаки, вроде бы, способны анализировать ситуации и принимать решения, исходя из условий: волки же довольно сложно охотятся. Существует ли анализ, размышление без внутреннего диалога?

Можно ли вести сразу несколько внутренних диалогов? Если верна теория интегрированной информации, и вычислительные мощности человеческого мозга способны поддерживать сразу несколько интегрированных систем, обладающих самосознанием, могут ли они в явном виде вступить в диалог, передавая контроль над речевыми центрами друг другу? Какой процент времени у человека диалог звучит, а какой – нет? Кажется, что постоянно, но я в этом не уверена. У всех ли народов на свете есть понятие внутреннего голоса? Изучали ли этот вопрос в простых культурах – у первобытных племен Амазонии, например. Есть ли внутренний голос у слепоглухих от рождения? На каком языке разговаривают с собой билингвы? Можно ли считать полноценным внутренним диалогом математическое размышление, которое ведешь на языке символов и понятий?

Я нашла одну книгу на эту тему: The Voices Within: The History and Science of How We Talk to Ourselves. Посмотрим, что там скажет внутренний голос.

Толкователи колец

Tree Story: The History of the World Written in Rings

Дендрохронолог рассказывает, как изучения колец деревьев помогает делать выводы о климате и истории. Оказывается, для анализа не нужно обязательно пилить дерево, чтобы получить “шайбу”, достаточно вытащить с помощью специального бура длинный тонкий керн, а дерево даже не пострадает.

Общая идея: плохой год – дерево не набирало объем, кольцо сформировалось тонкое, хороший год – дерево заметно потолстело и кольцо толстое верна. Только иногда деревья не формируют ни одного кольца, если уж совсем плохо было, а могут и два. Но редко. А так да, детское это представление правильное, вопрос в деталях. Автор рассказывает, что, когда исследователь много работает с образцами из одного региона, то он натренировывается видеть характерный отпечаток колец, по которому сразу видит определенные последовательности особенности годов, задающие заметные (для исследователя) последовательности колец. От этих маркерных колец хорошо отсчитывать остальное.

Поскольку деревья живут долго, то благодаря перекрывающимся периодам можно составлять непрерывную хронологию! От живых, точно продатированных деревьев, через какие-нибудь бревна, выловленные из болотного ила, к совсем древним деревьям из археологическим раскопкам. В некоторых регионах удалось создать четкие таймлайны из колец на несколько тысяч лет – и по этим данным видно, какими были сменяющиеся сезоны. Данные сопоставляются с другими данными, и вырисовывается картина, например, неурожаев, губящих целые цивилизации. Или периодов колоссального благополучия.

Или вот интересно: хорошо можно снять картины лесных пожаров, потому что взрослые сильные деревья пожары обычно переживают, но остаются следы. по которым все видно. В Калифорнии сделали четкий таймлайн частоты возгораний и увидели несколько пиков частоты серьезных пожаров. И один из них случился во второй половине восемнадцатого века, очень заметно: даже не пик, а ступенька от меньшей частоты к бОльшей. Основная версия состоит в том, что это последствия того, что индейцы окончательно прекратили практику профилактических поджогов подлеска, которая была частью их своеобразного сельского хозяйства – и подлесок разросся, создавая условия для серьезных лесных пожаров. Интересно, что ровно тоже самое я недавно прочитала в книге Land: How the Hunger for Ownership Shaped the Modern World: аборигены Австралии постоянно создают очаги “холодного пламени”, которое выжигает опасную часть растительности и блокируют пространство для огромных страшных пожаров. Но эта практика угасает вместе с другими традициями аборигенов. Не знаю, насколько это правдивый тезис, повторение в двух независимых источников интересно.

В книге очень аппетитно рассказывается о работе дендрохронолога, полной самых разных путешествий и приключений. Вот эта простая на вид идея анализа колец имеет множество хитроумных применений. Можно исследовать частоту извержений вулканов. И частоту ураганов в Карибском море в семнадцатом веке – по остаткам затонувших пиратских кораблей. Можно развеивать местные мифы о древних деревьях или находить действительно невероятно старые деревья. Искать причины крушения цивилизаций.

Отдельно приятно, что автор с большим уважением отзывается о российской школе дендрохронологии – и даже съездила в большую экспедицию в Якутию, где они взяли сотни кернов. Это все так классно описано, что я даже нашла описание краткого он-лайн курса по работе с образцами, специальным ПО и микроскопом! Это же еще и область судебной экспертизы: анализ колец используют для доказательств в делах, связанных с незаконными порубками, поэтому крен в ту сторону. А так бы интересно было собрать климатическую историю микрорегиона вокруг фермы, а что там было-то за последние сто лет.

Есть ли душа у любого мыша

Metazoa: Animal Life and the Birth of the Mind

Логическое продолжение прекрасной книги, в которой автор пытался разобраться в феномене самосознания, исследуя сложную внутреннюю жизнь осьминогов. Здесь тоже без осьминогов не обошлось, но невод закидывается пошире.

Вопреки названию, автор исследует не столько “рождение разума”, сколько способность переживать субъективный опыт: насколько он присущ разным живым существам. В общем, та же тема, что и в недавно прочитанной мною The Feeling of Life Itself, но с другим подходом.

Для меня самый большой инсайт книги – довольно печальное размышление о том, что самая первая, самая простая искра самосознания, переживания “я существую”, может быть порождено переживанием боли. Автор именно это не пишет, но боли у него посвящено много убедительных страниц. В книжке про осьминогов тоже об этом упоминается, но не так детально. А здесь автор прям развернулся. Это же действительно колоссальный вопрос: кому больно – а кто просто отползает? В отличнейшей книжке Николая Кукушкина “Хлопок одной ладонью. Как природа породила человеческий разум” автор пишет, что вполне бестрепетно режет гигантских улиток, потому что им точно, совершенно точно, нечем осознавать себя – слишком мало нейронов в нейронной сети, чтобы реализовывать такую сложную реакцию как переживание боли. Ну не знаю.

Боль же – классный интеграционный механизм, который делает ответ на внешнюю угрозу намного эффективней, чем просто реакция типа “включаю программу наращивания расстояния от раздражителя”. Любому сложному организму нужна оркестровка действий: изменить давление, частоту сердцебиения, отвести кровь от одних сосудов и наполнить другие, все ресурсы перераспределить, бросить что-то важное и полезное, чем занимался, сделать сильный рывок. Наверное, это можно делать и как-то алгоритмически, но четкое, ярчайшее впечатление от острой боли это все собирает куда лучше. А, чтобы было больно, нужен кто-то, кому будет больно. Вот так самосознание и заводится. Может быть. Другое дело, что, как и многие эволюционные механизмы, боль бывает и неполезной, и тогда приходится придумывать разные заплатки, чтобы оно все продолжало хорошо работать. Например, абсолютно здоровый человек вынужден глушить фоновые болевые сигналы от всего тела эндоморфинами – и героиновый наркоман в ломке страдает, потому что у него этот механизм сломался, надо ждать, когда количество соответствующих рецепторов в синапсах дойдет до нормы.

Этот кусок – про боль – заметно пересекается с рассуждениями автора из прошлой книги, но все равно интересно. Вот насекомые, которые вроде бы и не проявляют никак болевую реакцию на повреждение тела, а молюски разные проявляют. Хотя насекомые более чувствительные с точки зрения сенсорики существа: у них хорошее, сложное зрение, восприятие вибраций. Насекомые умеют делать сложные вещи: летают, бегают, преодолевают препятствия. Еще ни один робот, сделанный людьми, не научился так здорово и адаптивно двигаться, как муравей или таракан. Но, если насекомое даже очень существенно повредить, оно будет продолжать свою миссию – ну, разве что муравей может добродетельно избавить муравейник от своего тела, если почувствует, что ему скоро конец. Возможно, это потому что у насекомых почти нет индивидуальной жизни, летающие насекомые часто – вообще гениталии с крыльями, которым только спариться и яйца отложить, остальные тоже живут мало и очень так, высокоспецилизированно. Хотя не все: например, рабочая пчела за несколько недель своей жизни набирает опыт и знания, которые важны семье. Но пчелы, как раз, и проявляют некоторую реакцию, похожую на болевую. Моллюски же, которые на фоне великолепных роботов-насекомых просто куски мяса, живут дольше, их тела могут заживлять себя, поэтому им есть смысл что-то такое чувствовать. Здесь гипотетическое самосознание внезапно зависит не столько от сложности организма, сколько от полезности.

Кстати, о признаках “оно чувствует боль” – может, полезно окажется. Выделяют четыре: 1) попытки обработки повреждения и оберегание поврежденной части тела 2) при возможности – обращение к обезболивающим (даже очень простые существа быстро выясняют, что стоит окунуть поврежденную часть тела в анестетик) 3) быстрое научение избегать поведения, которое может привести к болезненным ощущениям 4) готовность преодолевать боль, если это ведет к каким-то выгодам.

По этим признакам видно, что даже определить со всей точностью, больно кому-то или нет, очень трудно. Все эксперименты могут содержать в себе методический порок, а что-то опирается на глубокое убеждение: вон, Декарт верил, что только человек обладает сознанием, и ему нетрудно было живьем кроликов резать. Поэтому эксперименты, направленные на изучения “эмоционально-подобных состояний” и “настроений” кажутся мне несколько неоднозначными. Ну вот есть идея эмоцио-подобных состояний и настроений у животных. Если подвергнуть насекомое стрессу, то оно начнет “трактовать” неоднозначные стимулы так, как если бы они были негативными. А шмеля внезапная награда (слово “награда” – на совести автора. Наверное, в мире шмеля нет наград, но есть капля нектара, ради которой не надо было особенно трудиться) переводит в “оптимистичное” состояние, и он готов реагировать на неоднозначные стимулы как на положительные. Где-то здесь начинается область легкого булшита.

Интересней другое ответвление логики автора: что феномен самосознания не очень связан с изощренностью организма и совершенством его сенсоров. Человек создает достаточно изощренные сенсорные системы, но мы же понимаем, что даже в телескопе Хаббл самосознания не заводится. А вот – по мысли автора – у практически слепого дурацкого слизня оно может быть. Не в смысле какой-то глубокой эмоциональной жизни, нет, просто “быть слизнем” как-то ощущается, слизень есть сам для себя. В общем, автор подводит к малоприятной мысли, что самосознание – крайне распространенный феномен, и в той или иной форме есть у многих существ. Это тяжелая для меня мысль, я бы предпочла мир Декарта.

Наметила еще две книги на эту тему: I Am a Strange Loop и работу, из которой растут уши у многих книг о “сложной проблеме сознания”, Phi: A Voyage from the Brain to the Soul.

Кто может разобрать?

Let the Lord Sort Them: The Rise and Fall of the Death Penalty

Лонг стори шот: дело идет к тому, что в США могут признать неконституционной смертную казнь. До сих пор Америка – единственная страна первого мира, где по-настоящему много казнят, хотя никакого выраженного влияния на уровень преступности эта практика не имеет – можно сравнить штаты, где экзекуции де-факто не проводятся, и, например, Техас, “отвечающий” за треть смертных казней в стране.

Автор книги твердо стоит за отмену смертной казни в стране – ввиду ее жестокости, бессмысленности и дороговизны. У меня, видимо, легкая деформация на эту тему, но из всего описанного в работе больше всего меня поразила примерная стоимость судебного дела по статье, предусматривающей высшую меру наказания: два миллиона долларов. Потому что там идет особый порядок всех юридических процедур, требуются повышенные меры безопасности, много разных участников. В итоге, округа победнее, если уж выпадет им такое несчастье, уходят в бюджетный дефицит и чуть ли не в ипотеку вынуждены брать своего смертника. В Техасе даже есть “страховой фонд” для таких случаев, чтобы покрыть расходы маленьких и бедных административных единиц. Плюс в любом небольшом городке сложный и длинный процесс парализует работу суда, поэтому все остальные дела зависают в длинной очереди. И это только суд! Почти любой осужденный на смертную казнь еще будет подавать апелляции, и, скорее всего, прождет своей участи многие годы, если не десятки лет. Пожизненный срок вышел бы намного дешевле для налогоплательщиков.

К тому же в последнее время начала разваливаться сама механика исполнения приговора. Расстреливать, душить в газовой камере, вешать и убивать на электрическом стуле сейчас считается неправильным и близким к запрещенной практике необычных и жестоких наказаний. Вроде бы найденный способ умерщвления, близкий к ветеринарному усыплению, работает плохо, потому что за ним не стоит серьезной медицинской экспертизы. Не так уж легко убить человека по протоколу, с равной надежностью и результатом в ста процентах случаев. К тому же, врачи и медсестры обычно не участвуют приведении в исполнение приговора, поэтому вводит катетеры в вены просто сотрудник, кто рассчитывает дозы и сроки, неизвестно. По-хорошему, это должен бы делать анастезиолог, предварительно собрав анамнез, но ни один профессионал не берется за дело. Плюс фармацевтические компании не хотят продавать препараты для смертных казней, поэтому иногда их заказывают из-за границы за наличные и практически нелегально импортируют в страну, берут в каких-то сомнительных аптеках – в общем, есть, на что апелляции писать.

Другая проблема смертной казни заключается в том, что нет соблюдения принципа “равное наказание за равные преступления”. Чистая статистика показывает, что темнокожий подсудимый с намного большей вероятностью будет приговорен к смертной казни, чем белый. Качество работы юристов отличается радикально: даже тому, кто не может платить, может достаться или настоящий адвокат из специальной некоммерческой организации, который работает с такими делами уже годами и будет биться, или государственный защитник, способный уснуть на заседании – и готовый потратить на подготовку к заседанию или апелляции всего несколько часов.

Даже от методики работы, предложенной присяжным много зависит. Например, с того момента, как в Техасе присяжные должны были ответить на три вопроса, которые, казалось бы, делают решение несколько более логичным, количество смертных приговоров только увеличилось. Вопросы такие: 1) представляет ли подсудимый опасность для общества? 2) если смерть наступила не от руки подсудимого, желал ли он смерти жертвы? 3) есть ли какие-то смягчающие обстоятельства, например, умственная неполноценность, из-за которых подсудимый достоин снисхождения? Вопросы простые, но ситуации порождают сложные. Например, если подсудимый молод и здоров – то ответ на первый вопрос может быть положительный: да, он опасен, у него вся активная жизнь впереди. Если подсудимый находился под воздействием наркотиков, то в одной судебной ситуации это будет признано смягчающим, а в другой – отягощающим обстоятельством.

Или вот апелляции. Бывали случаи, когда вполне веский пакет документов с вновь открывшимися обстоятельствами не успевали подать буквально пять минут после дедлайна – и все, человека казнили. Когда начали применять ДНК-анализ в судмедэкспертизе, выяснилось, что десятки людей ждут своей очереди на каталку для инъекций, будучи при этом невиновными. И наоборот, практически точно виновные люди уходили от смертной казни благодаря разным обстоятельствам.

Автор рассказывает об этой проблеме сразу двумя способами. Он описывает истории нескольких людей, которые всю свою карьеру занимались защитой обвиняемых, строили специальные НКО для этого. В основном, в Техасе – как самом показательном и кровожадном штате. Вторая линия – историческая, о двух борющихся между собой легендах о смертной казни. Одна – это идея “правосудия фронтира”, приятная сторонникам высшей меры наказания. Легенда о суровой и чистой справедливости, без которой не обойтись. Вторая – малоприятная история суда Линча. Линчевания в южных штатах были делом регулярным и одобряемым. Вроде и народная инициатива, но власти иногда занятия в школах отменяли, чтобы учителя и дети могли пойти посмотреть. И даже в современных процессах автор прослеживает некоторые атавистические черты судов Линча. Тогда как романтического “правосудия по-техасски” не существовало никогда.

И добавлю, что папский посланник никогда таких вещей – “Убивайте всех. Господь разберет своих” – не говорил. Тоже легенда.

Для связности: мемуары пресс-секретаря Департамента Юстиции штата Техас, которая присутствовала на сотнях смертных казнях и написала об этом книгу.

Мусомные амбары

Secondhand: Travels in the New Global Garage Sale, на Сторителе

Глубоко печальная в своей сути книга, которая вроде бы посвящена мировой экономике подержанных вещей, а, на самом деле, рассказывает о краткости человеческой жизни.

Бабушка и дедушка автора (эмигранты из России) всю жизнь занимались сначала ремеслом старьевщиков, потому утилизацией вторичного сырья, сам Минтер изрядную часть своей журналистской и писательской карьеры посвятил темам работы с отходами, поэтому он легко строит длинный текст, наполненный живыми репортажами из разных точек – от страшной мусорки в Африке до красивого магазина Гудвила или особняка, откуда вывозят вещи умершего владельца. В книге много историй малого бизнеса, строящегося вокруг секондхэнда, и она кажется довольно пестрой, но, в общем, там есть своя магистральная мысль.

Экономика секондхэнда – это именно мировая экономика перетока подержанных вещей из богатых стран в бедные. Разница потенциалов между США и Ганой такова, что имеет смысл собирать по Америке старые ноутбуки, автомобили и телевизоры, которые можно привести в порядок и продать. Организатор этого потока получит неплохой барыш. Тонны одежды тоже плывут через океан: из США – в Африку и Индию, из Японии – в Малайзию, Филиппины, Индию.

При этом, старшее поколение в США (и Японии) успело накопить полные дома чудесных, никак не испорченных и никому не нужных вещей. Подвалы и подвалы заставлены тяжелой дубовой мебелью с резьбой, фарфоровыми сервизами, огромными столами для семейных обедов, “адвокатскими” кожаными диванами, коллекциями чего угодно. Мне как советскому ребенку кажется невероятным, что парные напольные светильники в стиле ардеко могут быть кому-то не нужны настолько, чтобы люди говорили: ну просто увезите и пристройте хоть как-то. Миллениалы живут в съемном жилье, миллениалы побогаче покупают или арендуют модные апартаменты с панорамными окнами от пола до потолка, куда старомодная эта вся мебель никак не становится – а если кто и захочет себе такое, то может взять у собственных родителей или их соседей.

Автор пишет, что поговорка “то, что для одного человека мусор, для другого – сокровище” если и верна, то только в отдельных случаях. Он сам, пока работал над книгой, держал себя за руки, чтобы не накупить разного очаровательного винтажа. Но работа же над книгой, все эти выезды в дома, из которых нужно все убрать, показала ему, что все предметы имеют ценность только для их хозяев. Как бы любовно мы не выбирали свои вещи, сколько бы не тратили на них денег – ровно в момент расставания с хозяином они превращаются в пустые оболочки. Иногда их удается продать за небольшие деньги, но, несколько раз повторяет нам автор, последнее пристанище любого изделия рук человеческих – это свалка.

Даже сентиментальная ценность вещей растворяется туманом через поколение. Автор видел кипы и стопки чьих-то безымянных уже семейных фотографий в развалах секондхэндов, а специалисты по сортировке сразу отправляют их в мусор, никто не купит чужие фотографии, если они не отличаются ничем особенным. Вот же потеря! Кабы я была царица, то запустила бы небольшой фонд для выкупа этих фотографий, оцифровки и созданию сквозного архива. Наивные семейные хроники кажутся мне совершенно бесценными для истории – это правда о том, как люди отдыхали, отмечали дни рождения и что у них было в домах. Но это в сторону – а так все реликвии массово идут на уничтожение. И детские альбомы с отпечатками ножек, и свадебные платья, и все-все-все такое теплое и дорогое, пока есть кто-то, кто помнит. Автор увидел в одном магазине Гудвил фарфоровую кошечку – ровно такую же, как была у его бабушки, нежно погладил и вернул в коробку. Потому что нет никакого смысла.

Эта часть книги – о переживании страшной конечности человеческой жизни, которую мы все время пытаемся расширить за счет разных владений и дел – может ввести читателя в некоторую печаль, но я считаю ее полезной. Здорово же ничего не покупать впрок, случайно и просто так. Незазорно покупать и продавать подержанные вещи. Ну и главное: поменьше их обслуживать во всех смыслах.

Вторая магистральная тема книги касается падающего качества всего, что делается для массового рынка. Буквально за десять лет радикально ухудшилась вся одежда из масс-маркета – изрядная ее часть не годится даже на ветошь для технических целей, бытовая техника разваливается на куски, все становится почти одноразовым. Продавцы секондхэнда это чувствуют со всей отчетливостью, анализируя свои потоки данных: например, главная проблема рынка восстановленной электроники – это отсутствие деталей. В лавочке-мастерской, где мексиканский специалист чинит телевизоры, стоят ряды старых аппаратов, из которых можно вытащить нужные запчасти. А новые модели почти и не чинятся.

Вообще, идея починки чего-либо обладает куда бОльшим значением, чем может показаться. Создание подлежащих починке вещей требует большой технической культуры: нужны доступные инструкции, детали, сервис-центры. Сама вещь должна быть сделана лучше, чем необслуживаемая штука, которую легче заменить, чем исправить. Вещь-которую-можно починить потребитель выбирает на бОльший срок, готов заплатить больше и потом заботиться с некоторым тщанием. Пока последний большой рынок товаров, которые много обслуживают, берегут и перепродают – это автомобили. Но и он сдает позиции. Есть чудесный роман “Шестнадцать деревьев Соммы”, там про эхо двух мировых войн, но очень хорошо, прям советую, если хочется обстоятельную, добротную и совсем новую историю. Так вот, в этом романе, действие которого разворачивается в шестидесятые годы, меня больше всего потряс один эпизод: молодой человек после долгих расследований тайн своей семьи находит гараж с автомобилем своего дядьки, автомобиль простоял в гараже шестнадцать лет (хорошо обихоженный для долгого хранения), герой просто садится, заводит и едет, думая только, что надо бы заменить резиновые всякие детальки. А одному нашему дальнему знакомому дети на юбилей подарили советскую “Волгу” в заводской смазке – тоже без проблем едет. Что-то мне подсказывает, что ни один современный автомобиль не тронется с места после нескольких лет стояния в гараже, даже если аккумулятор ему сразу свежий поставить.

Вся книга написана, скорее, наблюдательно-описательно, особого пафоса у автора нет. Есть несколько идей, которые могли бы чуть-чуть сдвинуть баланс массового производства в сторону более долговечных и обслуживаемых вещей, которые могут переходить из рук в руки. Маркировать на упаковке предположительный срок службы товара и сведения о возможностях его починки и обслуживания. Не блокировать работу сторонних сервисов и мастерских, как это делает, например Apple, всерьез затрудняя жизнь своих клиентов, которые живут в местах без авторизованных точек компании. Способствовать распространению инструкций по починке.

Работа написана на американско-японском материале. Мне кажется, в России есть своя специфика: намного меньше благотворительных магазинов, куда люди уже привыкли или привозить машину вещей, или заходить за материалами для хобби, в котором еще не уверены, или за посудой на дачу. Зато сектор ресейла процветает. Как мне кажется, у нас есть крутая новая институция – это чаты-барахолки огромных ЖК, где или продают, или обменивают, или так отдают самые разные вещи. Это не Авито, где можно найти вещь под конкретный запрос, но зато и нет мучительной процедуры встречи с продавцом. Плюс соседская карма действует. Поэтому в чатах ЖК постоянно циркулируют детские вещи, штуки типа “унитаз от застройщика” или “шарики к дню рождения, несдутые, свежие” отдают бесплатно. Иногда в чате заводится лот-бумеранг, которую никто совсем не хочет покупать, а владелец жаждет сбыть с рук: огромная детская кровать в форме гоночной машины, норковая шуба до пят или кожаная сумка “очень представительная и поместительная”. Пост с этой непродавайкой появляется каждые несколько дней по много недель и служит структурной репликой в пьесе чата: “Кстати, как дела у лысой певицы?”.

Пламя над бездной

The Feeling of Life Itself: Why Consciousness Is Widespread but Can’t Be Computed (она же, на Сторителе)

Как именно плоть, биологический орган порождает совершенно нематериальное ощущение собственного “я”, способность ощущать себя и быть кем-то? Свежая книжка на животрепещущую тему от академического нейробиолога Кристофа Коха – ну, то есть, от человека, который работает в рамках традиционного научного процесса, профессор, преподаватель, научный руководитель магистров и аспирантов, автор статей в рецензируемых журналах. Это довольно важно для понимания книги – не обязательно быть “настоящим” ученым, чтобы писать книги о чем угодно, но всегда полезно знать, кто где стоит.

Проблема сознания – довольно старая история, наиболее ясно ее сформулировал Декарт, и долгое время дальше, чем он, двинуться не удавалось. Декарт, кстати, после долгих размышлений пришел к выводу, что сознанием обладают только люди, а все животные – просто автоматоны, которые выдают наборы реакций сообразно стимулам, но там, внутри не существуют, не переживают, потому что субъектность у них отсутствует. Это позволяло ему быть еще и знатным вивисектором, потому что резать кролика – все равно, что разбирать музыкальную шкатулку.

При этом, человек может быть абсолютно уверен в своей способности переживать субъективный опыт, и это все, в чем можно быть уверенным. Чисто теоретически, все вокруг могут быть философскими зомби – то есть, эмулировать все правильные реакции, но оставаться, при этом, совершенно темными внутри. Это довольно вредная теория, поскольку она не ведет ни к каким конструктивным выводам, поэтому ее можно отбросить. Хочу только заметить от себя, что, наверное, идеальный психопат или социопат воспринимает мир именно таким: с единственным важным и чувствующим существом в центре, и пустыми андроидами вокруг. Должно быть, это, одновременно, приводит к ощущению полной свободы и полного одиночества. Но вот что интересно – где, если рассматривать разные виды живых существ, пролегает граница между “чувствующими осознающими созданиями” и философскими зомби? Между людьми и остальными? Высшими приматами и остальными? Млекопитающими и остальными? Позвоночными и остальными? Это же практический вопрос с прямым отражением в правовых нормах: например, кто может быть только собственностью, а кто – иметь права.

Кох очень интересно это все обсуждает. Из своей личной области экспертизы он приносит несколько увлекательных единиц хабара. Во-первых, у него есть идея относительно того, где именно в мозгу располагаются нейронные образования, отвечающие за “чувство самой жизни”. Против ожидания, это вовсе не лобные доли, которые принято считать вместилищем высших интеллектуальных функций – люди после лоботомии остаются такими же живыми и чувствующими, хотя и более несчастными. Я книгу слушала, поэтому не могу воспроизвести, где именно он расселяет сознание, но это довольно древняя и загадочная область мозга.

Дальше – вот где бездна – Кох описывает представление о нейроных коррелятах сознания – минимальных необходимых и достаточных структурах из нейронов, которые способны осознавать себя. Это очень важная тема, поскольку стандартные способы определения “есть сознание – нет сознания” несовершенны, а от них часто зависят жизнь или смерть. Человеческий мозг огромный, и может обходиться без фантастически большой части ткани, оставаясь, при этом работоспособным – где граница, когда сознание уже не поддерживается? Отдельно интересная линия экспериментов с нейронными органоидами, то есть, подрощенными в пробирке цепочками человеческих нейронов. У них есть некоторая активность, они взаимодействуют между собой – вот сколько таких нейронов и как надо соединить, чтобы там возгорелась искра ощущения “я есть”?

Дальше Кох разворачивается и начинает подробно пересказывать основные положения интегрированной теории информации, которую предлагает его давний соавтор Джулио Тонони. Общая мысль такая: если система обладает достаточным уровнем внутренней интегрированности и способности влиять самой на себя, то там заведется самосознание. Я не читала книгу самого Тонони (видимо, следует), но встречала другой пересказ в книге Макса Тегмарка “Жизнь 3.0”, где он радостно предрекает неизбежное появление настоящего искусственного интеллекта с самосознанием (еще у него есть хорошая книга “Наша математическая вселенная”, а эту он написал так, как будто собирается преподнести нашим цифровым повелителям как знак своей вассальной преданности, когда будет преклонять перед ними колено). Кох, исходя из этой же теории, выводит невозможность реализации самосознания на основе любого устройства, сводящегося к машине Тьюринга, и невозможность создания осознающей себя цифровой копии человека. Вот эти выкладки, к сожалению, на слух не воспринимаются никак (сигнал, исходящий, из ворот а, таким образом, достигает ворот б – аааааа), поэтому не могу сказать ничего определенного.

IIT – integrated information theory, между тем, неимоверно интересная. Она позволяет моделировать наличие у человека сразу нескольких субличностей, что подтверждается рядом экспериментов. Забавно, что “главной” всегда становится субличность, захватившая себе кусок мозга с речевым центром, остальные себя проявить не могут. Но все истории о тульпах, двупалатном уме, музах сразу же расцветают новыми красками. Еще прямым выводом из IIT является возможность объединения разумов в новое сознание, если каким-то образом интегрировать два нейро-коррелята сознания в достаточной мере, чтобы мера интеграции их объединения была больше, чем мера интеграции каждого по отдельности.

Преувлекательно! Я дочитываю еще одну книгу на эту же тему – лирическое исследование природы сознания от автора отличной работы про разум осьминогов, и не планирую на этом останавливаться.

Глубина в небе

Alien Oceans: The Search for Life in the Depths of Space (и на Сторителе)

Книжек о космосе много, а хороших и интересных постоянному читателю такой литературы – мало. “Чужие океаны” получилась исключительно удачной, ее можно изучать как пример хорошо скроенного нон-фикшена.

“Книжка о космосе” – жанр, который сам себя ограничивает: с одной стороны, это заведомо броско, с другой, невольно маркируется как научно-популярная литература для любознательных школьников. Похожая неприятность произошла с “книгами о животных”, которые тоже многие автоматически исключают из возможных вариантов для себя. А вот и напрасно. За последние два-три года вышло много глубоких и взрослых книжек о живом мире, которые фокусируются не на описаниях собственно животных, а рассказывают людям о людях – помогают понять, как устроено в своей основе человеческое общество и сам человек, опираясь на возможность построения моделей на животных. Да что там животные, даже про грибы есть интереснейшие книги, и там совсем не лирические этюды о “тихой охоте”.

В “Чужих океанах” есть несколько слоев, которые замечательно друг друга дополняют. Меня больше всего увлекла методическая часть: как маленький, легкий, уязвимый перед разными космическими опасностями зонд, оснащенный довольно скудным оборудованием, отделенным от инженеров на Земле многими минутами задержки радиосигнала может давать столько информации о страшно далеких от нас объектах, на основании которой можно строить модели устройства спутников газовых гигантов. Ведь яркие фотографии, к которым всех нас приучило NASA, полезны и нужны, но, в тоже время, вызывают опасную иллюзию, будто бы астрономы с Земли могут вот прям так и видеть планеты за сотни миллионов километров от нас. Что абсолютная неправда, астрономы могут увидеть маленькое тусклое пятнышко, и даже пролетающие мимо зонды пересылают довольно маловразумительные кадры, из которых потом по кусочкам собирают самые красивые в мире фотообои, которыми мы потом любуемся. А уж что там на поверхности и что внутри – можно только строить предположения. И это целый детектив.

Больше всего меня потрясла идея, что приливные силы Юпитера достаточно сильны, чтобы растягивать Ио, и этого механического воздействия достаточно, чтобы на спутнике действовали самые впечатляющие вулканы в Солнечной системе – их выбросы достигают соседней луны Европы. Европа же благодаря мощной магнитосфере Юпитера обретает собственную слабую магнитосферу – раствор солей в подледном океане движется в магнитном поле Юпитера и генерирует токи. Никто этого океана не видел, проб с поверхности не брал, но, если сопоставить все данные, то получается именно так.

Еще несколько глав автор обсуждает, может ли в холодном и темном океане завестись жизнь и какая. Трудно сказать – если там есть какие-то аналоги наших черных курильщиков (горячих подводных источников), то может быть – и даже углеродно-водородная. Заведется или нет – вопрос принципиальный, потому что, если там есть хотя бы подобия наших архей и бактерий, то можно довольно смело делать вывод о закономерности появления жизни во Вселенной. Другое дело, что развитые многоклеточные существа представить себе в таких условиях очень трудно. Зато

Это рассуждение плавно подводит нас к вопросу, зачем вообще знать, что находится под толстым льдом далекой луны далекого газового гиганта – как изменится наша жизнь, если мы узнаем, что там живут какие-то бактерии. Вряд ли мы сможем использовать это знание в практических целях. Вряд ли мы начнем заселять Титан в ближайшее время (на эту тему есть хорошая книжка, всячески рекомендую). Занести на Землю инопланетных микробов, даже если они с Титана и могут питаться углеводородами, кажется сомнительной идеей. Тем не менее, знание о принципиальной распространенности жизни кажется мне очень важным. Это как в древности: ориентироваться по звездам вполне можно и в полном убеждении, что все небесные тела вращаются вокруг Земли, чисто технологически космос был недосягаем, но знание об истиной природе Солнца, планет, комет дало толчок развитию всей физики, благодаря которой мы сейчас пользуемся разными чудесными вещами. А звезды, тем не менее, все также холодны. Я думаю, что люди навсегда привязаны к Земле, и размышления о том, что можно найти себе запасную планету, крайне вредны – нет, нельзя. Марс – ад, Титан – тоже ад, звезды недосягаемы для наших физических тел. Но знать о том, что происходит в чужих океанах и чужих небесах очень важно.

Кожа, в которой мы живем

The Remarkable Life of the Skin: An intimate journey across our surface

Косметологический маркетинг поднял средний уровень знаний об устройстве человеческой кожи на необычайно высокий уровень – я думаю, что о сердце, мышцах или печени, в среднем, люди меньше знают. БОльшинство моих знакомых женщин могут прочитать небольшую лекцию о трех слоях кожи, о фибропластах, коллагене, эластине, кожном микробиоме, о функции гилауроновой кислоты, воздействии ретинола, принципах эффективности лазера, ультразвука, инфракрасного излучения. На этом фоне книга британского дерматолога оказывается внезапно полезной – и она здорово меняет взгляд на кожу. Перестаешь смотреть на нее как на ткань, с которой постоянно надо что-то делать, и понимаешь, что человеческая кожа – это действительно орган, устройство которого не ограничивается знаменитым коллагеном.

Собственно, это главная мысль книги: кожа – не ткань, не мягкий барьер, защищающий все важное от внешней среды, а самостоятельный орган. Сложность и красота взаимодействия кожи с остальными системами поражает. Вот, например, имунная система. Когда кожа контактирует с новым патогеном, специальные клетки Лангерганса поглощают характерные для него молекулы – эпитопы, и транспортируют их в лимфоузлы, где происходит сложный и до сих пор не до конца понятный процесс “запоминания” имунной системой профиля угрозы. Специальные вещества – гистамины, которые выделяют клетки кожи в ответ на повреждение, управляют работой кровеносных сосудов на поверхности. Вещества, связанные с воспалением, подавляют интенсивность болевых сигналов.

Особенно круто описывается связь кожи с нервной системой. Чувствительность к прикосновению и температуре кажется довольно самоочевидной функцией, но устроена она крайне изощренно. С не менее сложными результатами: мы же чувствуем огромное разнообразие разных телесных ощущений, не только градации этих двух. Там основа (о, как же здорово, когда автор пишет, что именно происходит) состоит в том, что при растяжении клеток-рецепторов на 0,001 мм в синаптическую жидкость выделяются ионы натрия, которые создают электрический потенциал, необходимый для передачи сигнала по нерву. Система срабатывает очень быстро, и, что еще важнее, быстро “перезаряжается”, так что может подавать сигнал так долго, как действует давление на кожу. Другое дело, что мозг может заглушать этот сигнал, если он признается неважным и фоновым – как ощущение от одежды, например. Боль фиксируется отдельным классом рецепторов – ноцицепторами – механическим, температурными и химическими, которые, соответственно, считывают разрыв или разрезание кожи, слишком высокую (от 43 градусов) или слишком холодную температуру, химическое раздражение. При этом, сигнал от других рецепторов, например, реагирующих на вибрацию, может заглушать болевой сигнал – они же по одному нерву идут. Поэтому потереть ушибленное место иногда бывает полезным. И интенсивность сигнала управляется мозгом, который может подавить болевые ощущения, если есть такая необходимость. Или наоборот. Автор указывает на другую книгу, которая целиком посвящена теме чувствительности кожи, Touch: The Science of Hand, Heart and Mind, надо будет почитать.

Еще одна интересная мысль о связи между сенсорами и мозгом – автор пишет, что мозг собирает полную картинку ситуации, жертвуя иногда оперативностью: например, человек услышит звук хлопка двумя ладонями на заметные доли секунды позже, чем увидит хлопок. Но система обработки сигнала в мозгу подтормозит визуальное восприятие, чтобы все событие было воспринято одновременно. И вообще только 20% нервных волокон, которые ведут к зрительной зоне мозга, непосредственно связаны с оптическим нервом. Остальное все – из других участков мозга, которые сами по себе ничего не видят. Это поразительно. Сразу становится нас всех очень жалко, потому что иллюзорность нашей жизни – не красивая метафора, а физиологическая правда. С другой стороны, раз мы так прекрасно в этой иллюзии выживаем, то нельзя нами не восхититься.

Там еще много увлекательного. Автор с удовольствием цитирует Мишеля Фуко и рассуждает о функциях татуировок, рассказывает, что кожные клещики не имеют ануса, поэтому однажды просто лопаются от съеденного кожного сала, вши несут полукомедийную кару за свою паразитическую жизнь – легко лопаются под давлением человеческой крови и часто заспаривают друг друга до смерти, в Танзании полный набор частей тела альбиноса можно продать за шокирующие для этой страны 100 000 $. Главное, что дает книга – редкую смену оптики. Перестаешь думать о том, что кожа обязана быть ровной и гладкой. Просто хорошо, что она есть такая, какая есть.

The Ride of a Lifetime: Lessons Learned from 15 Years as CEO of the Walt Disney Company

Воспоминания CEO Диснея Роберта Айгера порекомендовал в списке летнего чтения Билл Гейтс, и, в общем, не обманул. Казалось бы, что интересного может написать действующий руководитель корпорации – он же не выдаст ничего, что может плохо повлиять на котировки акций или на продолжение карьеры. Книжка и правда довольно безопасная, по отношению ко всем спорным вопросам примирительная, но интересная.

Я никогда отдельно не думала про Дисней – это бренд-константа, который просто существует. Какой-то вариант родительской фигуры в мире поп-культуры. А вот же, и у Диснея есть своя собственная жизнь, со своими трудностями. Это примерно как узнать, что родители – тоже люди.

О “войне за Дисней” – когда последний из рода Диснеев, племянник основателя Рой, который в компании играл достаточно декоративную роль, вместе с частью акционеров схлестнулся с легендарным CEO Майклом Айснером – тем самым человеком, при котором студия выпустила легендарные полнометражные мультфильмы – “Русалочку”, “Красавицу и чудовище”, “Алладина”, вытащив себя из упадка – написано много работ. Это изумительно интересно, потому что освещает удивительный вопрос: что такое корпорация, кто ей владеет и кто управляет? Вот создал когда-то Уолт Дисней преуспевающую студию и парк развлечений, ок, понятно, хороший бизнес. Потом начинается акционирование, компания превращается буквально в колхоз с наемным директором и работниками – пока по частям на эту конструкцию смотришь, кажется, что все понятно. Когда в целом – ничего не понятно.

Айгер о войне, как и обо всех других конфликтах, пишет крайне обтекаемо, тем более, что он получил свой пост, во-многом, в результате этого процесса. Но удивительная природа такой большой организации как корпорация Дисней все равно проявляется.

Еще из книги следует общий вывод, что управлять такой большой общностью, как Дисней можно, в основном, двумя способами – нанимать людей (или увольнять – то есть, нанимать со знаком минус) и покупать специализированные компании. Больше ничего ты не можешь сделать, слишком большое масштаб. Собственно действуют уже отдельные юниты.

Вся карьера Айгера в Диснее – это четыре больших покупки. Сначала он примирился от лица компании с Стивом Джобсом и провел сделку с Пиксаром. Потом с помощью Джобса и благого примера с Пиксаром, который не оказался переварен Диснеем до состояния корпоративных аминокислот, купил Марвел. Обольстил Джорджа Лукаса, обещая быть верным хранителем его наследия – Лукас Фильм. Правда, к великому огорчению Джорджа Лукаса, его сценарные предложения по новой трилогии “Звездных войн” так и не были использованы. И совсем недавно – самая крупная покупка – 21st Сentury Fox. Еще Дисней чуть не купил Твиттер. Эта идея кажется мне особенно поразительной. Твиттер!

Потом все хорошее можно радостно осветить: “Мстители. Финал” – самый кассовый фильм на свете, “Черная пантера” и “Капитан Марвел” – два успешных фильма по дайверсити-повестке, “Звездные войны” вроде тоже задышали. Платформа Дисней+ запустилась. За все плохое тоже надо отвечать: аллигатор съел крошечного мальчика, один из топ-менеджеров оказался ээээээ… “обнимателем” и теперь это уже не безобидная фамильярность, другой топ оказался наркоманом.

Стоит ли эту мятную конфету о хорошем и правильном читать? Я люблю истории больших корпораций, потому что в мире победившего киберпанка мега-организации имеют значение, сходное с государствами, и дальше эта тенденция может усиливаться.