Толстого не перепишешь

Святой против Льва. Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой: история одной вражды

Иоанн Кронштадский был колоссальной фигурой в России рубежа веков: священник – не постриженный в монашество, а значит, без возможности делать большую церковную карьеру – стал центром личного культа, центром сбора и распределения огромных средств, практически святым при жизни. Люди на него молились. Толстой тоже был гигантом, писателем номер один – как по влиянию, так и по тиражам (и гонорарам), хотя чисто народная популярность у него была несопоставимо меньше, чем у отца Иоанна. Все-таки исцелений за ним не числится, и деньги он раздавал куда с меньшим масштабом. 30 000 рублей гонорара за “Воскресенье”, отданные на переселение молокан в Канаду, и даже сотни тысяч рублей, собраных на борьбу с голодом, меркнут перед миллионами отца Иоанна.

Cама коллизия, вынесенная в подзаголовок книги, несколько надумана. Да, было дело, Иоанн Кронштадский называл Толстого сатаной и Иудой, и желал, чтобы он как можно скорее очистил мир о своего влияния. Но заочная полемика с Толстым не составляла сколько-нибудь существенной части его напряженной жизни. Писатель же – куда более искушенный полемист – на критику не отвечал, и как-то назвал отца Ионна один раз. Добрым старичком. Если прочитать этот толстовский текст полностью, то становится очевидной вся его жестокость, направленная больше на церковную систему и на самого автора, чем на отца Иоанна, зато в истории остались два впечатления: Иоанн с его жаркими потрясаниями в сторону льва, рыкающего из Ясной Поляны, и “смирный” Толстой, проронивший только про “доброго старичка”. Пытаться текстом атаковать литературного гения вне категорий – это же как на танк с зубочисткой идти. Лучше не начинать.

Работа Басинского описывает не столько конфликт, сколько две параллельные и в отдельных своих эпизодах поразительно схожие истории духовного развития титанов своего времени. При том, что я об Иоанне Кронштадском до этой книги не знала вообще ничего. А он был асболютно культовой фигурой своего времени. Сын бедного священника с Севера, настоятель храма в не самом важном городе империи, собирал вокруг себя такие толпы людей, что на литургиях зафиксированы смертельные случаи из-за давки. Каждый выход отца Иоанна встречали тысячи и десятки тысяч людей. В Кронштадте открыли отдельное почтовое отделение для приема писем в его адрес. Через руки отца Иоанна ежегодно проходили миллионы рублей пожертвований. При том, что начинал он с раздачи собственных невеликих рублей бедным.

У отца Иоанна неоднозначный образ, потому что он – видимо, в силу сконцентрированности на выбранном духовном пути – допустил несколько серьезных посчетов в публичных словах и действиях. Отозвался на еврейский погром в том духе, что жертвы сами на себя беду навлекли. При том, что антисемитом он не был, и ксенофобом тоже. Один из самых красивых эпизодов жизни отца Иоанна связан с случаем, когда к нему пришла жена парализованного татарина с просьбой “Мулла Иоанн, помолись за исцеление мужа”, и он предложил ей молиться по-своему, пока он будет молиться по-своему.  По легенде, после когда они вышли к толпе, на своих ногах к ним направился исцеленный муж. Еще более печальная ошибка отца Иоанна была в том, что он как-то поддался и принял участие в освещении хоругви и знамени “Союза русского народа”, что навсегда связало его с черносотенцами. Мне кажется, что с высокой вероятности он просто не вникал в детали.

А так – поразительный человек, который, окруженный фанатичными поклонниками, не забронзовел. Это главный подвиг, почти невозможный для простого смертного. Даже представить себе трудно: портреты висят в домах рядом с иконами, царская семья осыпает дарами, сильные мира сего умоляют заехать на минутку хотя бы. Исповеди становятся коллективными, и люди в церкви выкрикивают признания в убийствах и преступлениях. Оставит стакан с водой – дерутся, чтобы допить. За возможность окунуться в ванну, которую принимал отец Иоанн, платили большие деньги. На причастии, бывало, кусали за палец. Не тронуться умом в этом всем и сохранить себя как человека, священника, делать свое дело – а он занимался домами трудолюбия для бедняков и обителями – вот это да, высота.

Вот чего недостает мне в книге, так это более подробного разбора политической стороны отлучения Толстого от церкви. Легко недооценить поразительную близость всего толстовского круга к центру предельной власти в стране. Когда застопорилась публикация “Крейцеревой сонаты”, Софья Андреевна без особого труда устроила аудиенцию у Александра в обход Победоносцева. Мать Черткова – Елизавета Черткова, была заметной фигурой при дворе со времен Николая I, и цари Александр II и Александр III заезжали к ней в гости “запросто”. Сам Чертков в юности был дружен с Александром III. То, что делал Толстой, критикуя церковь, было большой политикой, в том числе. И его деятельность “на голоде” – тоже. И даже “Азбука”. Отлучение готовили в несколько этапов, за которые оно смягчилось от анафемы (при том, что предавать в церквях анафеме даже Гришку Отрепьева перестали за какое-то время до того) к “отпадению” – и итоговый текст определения святейшего Синода от 1901 года написан замечательно умно: там перечисляются взгляды Толстого (не поспоришь) и говорится, что Церковь больше не считает его своим членом и не может считать, пока он не раскается, и молится о возвращении. Правда, и этот – уже существовавший – конфликт в истории выглядит к полному торжеству Толстого. Потому что на уровне текстов он непобедим.

И еще о книгах Басинского:

  • “Любовь и бунт” – непростые отношения Толстого с супругой. Мрачновато, конечно, всех жалко, но, как и в других книжках Басинского – множество премилых анекдотов из жизни.
  • “Лев в тени Льва” – непростые отношения Толстого с сыном. Там лучшие главы посвящены работе семьи Толстых “на голоде”. Огромную работу они сделали: наладили фандрайзинг, открывали столовые. Много людей спасли.

Если хотите из этого многообразия прочитать одну работу, то лучше всего – “Бегство из рая”. Она самая системная и глубокая. И там много не только о тяжелейшем периоде 1910 года, когда все стало грустно, но и о первых – двадцати – самых счастливых годах жизни семьи.

Крипикопипаста

The Outsider

Книжка – беззастенчивый фан-сервис. Все хорошее есть: надежный старый коп, маленький городок, готовый в любой момент обернуться против жителя, давшего слабину, техасцы с южным акцентом, гадкий пьющий коп-предатель с тяжелым ужасом из детства, жестокие убийства, таинственное зло и, конечно же, Неведомое Нечто. Еще там участвует Холли из трилогии про Билла Ходжа, очевидно, Кинг не против спин-оффа к сериалу Mr Mercedes. И вот это ощущение от книг позднего Кинга, когда знаешь, что запас мрачняка исчерпывается несколькими убийствами, необходимыми для сюжета, а главные герои выпутаются.

Поразительное дело – сюжет совсем без неожиданностей, ресайклинга в книжке полно: сцена на ступенях суда взята прямиком из “Истории Лиззи”, коп – из “Мистера Мерседеса”, откуда конкретно этот монстр не помню, но было что-то такое – а здорово все равно. И длинноты ок, и необязательные отступления тоже. Два зависших персонажа – отец Терри и сбежавший подросток – ну зависли. В общем: “ты ничего не делай, просто ходи туда-сюда”.

Слушается так приятно, наверное, благодаря Уиллу Паттону, который давно уже делает аудиокниги Кинга. Трилогию “Мистер Мерседес” он читал и “Доктор сон”, здорово получилось. Я все думала, что за чтец такой замечательный – особенно ему удался собственно монстр, лучшие сцены в книге – и обнаружила, что Паттон – не слишком известный, но вполне успешный актер второго плана. Играл в “Почтальоне”, “Армагеддоне” и еще ста фильмах. Видимо, хорошая у него школа.

Около двери

Алексей Сальников “Отдел”

Роман имеет преимущественно литературоведческий интерес, поскольку является промежуточной эволюционной формой между фанфиком на “Ночной дозор” вместе со Стругацкими и “Петровыми в гриппе и вокруг него”.

Думаю, можно покопать аналогии между первым и вторым романом поглубже и найти что-то очень интересное. Я думаю, не просто так Игорь Петров работает на автосервисе, хм-хм, поскольку Игорь, от которого мы не знаем фамилии, имел некоторое столкновение с работником автосервиса – да и коллизия, в которой третье лицо оказывается связанным с автосервисом, повторяется. Очевидно неравнодушное отношение автора к Новому году как к празднику, сквозная тема – рабоче-ханыжное братство коллег. Много такого, пересекающегося, и наверняка еще с десяток пасхалок.

Читается ок, в бесконечном внутренне-внешнем диалоге бухгалтера-силовика Игоря есть свое странное обаяние. Можно смело пропускать – я вот купила в рамках личной программы поддержки симпатичной мне отечественной прозы – и ждать, что автор напишет дальше.

Забытая песня под упорной иглой

The Freeze-Frame Revolution

Совсем короткая фантастическая новелла, которая поразила мое воображение. Как в юные годы! Как лет двадцать назад, когда я читала “Дюну” со всеми ее продолжениями, и “Основание”, и “Лавину” – и видела в книге небо, полное звезд.

Колоссальный корабль, врезанный в астероид, миллионы лет ползет в глубоком космосе, чтобы открывать новые и новые врата для мгновенного передвижения по червоточинам. Команда из тридцати тысяч специально спроектированных и выученных членов экипажа (поначалу из тридцати тысяч) спит мертвым сном, и только когда нужно человеческое вмешательство искусственный интеллект пробуждает три-четыре специалиста, иногда чуть больше, чтобы они решили вопросы в ситуации, в которых чистая вычислительная мощность бессильна. И так шестьдесят шесть миллионов лет уже, за которые люди биологически постарели, ну, на пару лет. Вестей с Земли давно нет. Если кто-то случайно умирает в своей крипте, то к следующему пробуждению его знакомых от тела не остается и молекул.

Система спроектирована с неимоверной надежностью. Искусственный интеллект специально сделали слегка дебиловатым – разум человеческого уровня развития двинулся бы в непредсказуемом направлении за столетия, поэтому вернее ограничить ИскИн в возможностях и восполнять недостатки “железа” живым “мясом”, размораживая его по мере надобности и замораживая снова. Кроме того, органика может работать там, где электроника умрет сразу. Для еще большей надежности ИскИн имеет систему бэкапов и скриптов, по которым его сбрасывают на дефолтные настройки, подтягивая потом базовую экспертизу из нейросети.

Люди проводят вечность, как могут. Кто-то хочет успеть добраться до края расширяющейся Вселенной и заглянуть буквально за границу мироздания (я бы тоже ждала именно этого).

Но десятки миллионов лет – это много. Те, кто просыпаются раз в тысячелетия, и тот, кто не спит миллионы лет, но иногда сбрасывается в ноль, однажды оказываются в странной оппозиции. В общем, некоторым надоедает лететь в этом куске камня, и они хотят закончить миссию, должна же она когда-то закончиться. При этом, люди из всего экипажа знают всего пару десятков других, и видятся по непостоянном графику, мягко говоря, крайне редко. Как в этой ситуации можно что-то сделать для себя, учитывая, что у ИИ своя доминанта, и он-то он-лайн постоянно, все видит и мониторит все показатели.

Слушайте, это все прям здорово придумано и написано. Sci-fi жив. И цветные буквы в тексте – это не ошибка верстки!

 

Взрослые – это мы

There Are No Grown-Ups: A midlife coming-of-age story

Автор педагогического бестселлера “Почему французские дети не плюются едой” написала новую книжку в духе “как французским женщинам в сорок лет удается не плеваться едой”. Есть такие авторы, к которым привыкаешь,  и читаешь следующую книжку, чтобы узнать, как они там вообще поживают. Гретхен Рубин такая – у нее был селф-хелпчик “Проект Счастье”, в котором автор год последовательно привносила радость во все сферы своей жизни, от воспитания детей до обустройства дома. Я ее следующую работу – с прямым продолжением этого эксперимента – купила, в основном, из любопытства, как там противный муж с гепатитом С, дети и дом. Потом Рубин сделала интернет-платформу на основе этого метода, а потом вдруг выпустила книжку про выработку полезных рутин-привычек, и это был провал, поскольку тему успели уже пережить всем миром лет пять до того.

Нравоучительная история об идеальных французских детях от Друкерман здорово вписалась в тренд книжек о том, как все делать по-французски: одеваться, есть, обустраивать дом, заводить отношения и, по-моему, внесла мощный вклад в появление ноу-хау от других стран – как как разговаривать с собственным домом по-японски, кутаться в плед по-фински и выбрасывать барахло перед тем, как помереть, по-шведски (эта нечитанная мною книга – мой абсолют селф-хелпа. Не купила просто потому, что мне для полного понимания достаточно названия). По ходу повествования мы узнали о семейной жизни автора, сложностях в выращивании близнецов, и о том, как ее дочь не пригласили на день рождения в приличную семью, потому что она бегала и кричала специальное детское французское ругательство “какашка”.

Ну и вот, уже не про детей, а как пережить кризис расставания с молодостью по-французски. Автора начали повсеместно называть мадам, а не мадемуазель, и это был прям знак. Хорошо ей, никогда не называли “девушкой” и не будут “женщиной”. Никаких особых откровений, как пережить этот странный момент нет, потому что их не может быть. Проблески особых успехов французских женщин и на этом поприще в книге есть, но они какие-то не особенно убедительные.

Книжка симпатичная сама по себе. Оказывается, Друкерман, когда уже дописывала своих неплюющихся французских детей, получила онкологический диагноз, и все время выхода книги в печать и продвижения проходила тяжелый курс химиотерапии. К счастью, добилась полной ремиссии. Однажды она выступала в мертвой тишине перед залом на тысячу человек, набитым бразильскими поклонницами ее книги, и получила в финале немного вежливых апплодисментов. А предки ее прибыли в Америку из небольшого села Краснолуки под Минском, и до второй мировой с оставшимися там родственниками поддерживали связь, пока она не потерялась по понятным грустным причинам – всех евреев из Краснолук расстреляли. Поэтому в доме автора никогда не говорили о разных неприятных вещах, стараясь уклониться и перескочить к легким темам.

Как-то Памела сказала мужу, описывая диалог с новой знакомой, что “Решила просто быть собой”. “О нееееет”, – ответил ее муж. Он был сильно заинтересован в исходе разговора, потому что на свой сорокалетний юбилей запросил не что-нибудь, а thereesome, то есть, секс втроем в формате ЖМЖ. Это было до публикации пегадгогического труда, Памела еще и отдельное эссе написала по следам этого опыта и опубликовала! Потом американское издательство несколько волновалось, как это эссе скажется на продажах “Французских детей”, и пиарщица просила все вопросы про ЖМЖ переводить на тему “я победила рак”. Британскому издательству было все равно.

На свой день рождения в сорок лет Памела пригласила не очень близких, но интересных гостей, и почти никто не пришел. Вот это да, я хорошо понимаю. Еще в книжке дважды упоминаются вши, что наводит на мысли об уровне этой проблемы во Франции.

Круто, что есть огромный англоязычный книжный рынок, которому абсолютно ок даже самые странные книги. За счет объема они получают шанс на существование, и кому-то пригождаются.

Полудемоны, полудети

A Troublesome Inheritance: Genes, Race and Human History

Неудобное наследство. Гены, расы и история человечества

Насколько люди разных рас и национальностей отличаются друг от друга чисто биологически, и как эти отличия влияют на их способности, особенности, поведение и геополитические успехи? Вопрос – готовый рецепт для репутационной катастрофы, перетекающей в линчевание. Это как усомниться в копенгагенской трактовке квантовой механики. Поскольку Вэйд долгое время был постоянным автором The New York Times, там на эту книгу благоразумно опубликовали разгромную рецензию, где назвали книжку “глубоко некорректной, вводящей в заблуждение и опасной”. Сто с лишним авторов, на которых он ссылается в своей книге, написали коллективное письмо с декларацией, что они никак не поддерживают и не разделяют мнение Вэйда.

Окей, местами автор и правда развивает очень странные мысли. Например, идея, что Великобритания так здорово продвинулась в девятнадцатом-двадцатых веках за счет того, что более предприимчивые и богатые семьи оставляли больше выживших детей, и эти дети в силу законов о наследстве “опускались” в более низкие социальные страты, продвигая тем самым генетические особенности, способствующие деловым успехам, – ну эээээ. Это была дурацкая идея. Самое же ужасное преступление Вэйда состоит в том, что он строит пирамиду: равзитие общества определяется институтами, институты строятся на культуре, а культура, хе-хе, это уж порождение поведенческих особенностей, часть из которых задана генетикой. Ну вот агрессивность, например. Или IQ. Он даже приводит средние IQ для разных рас, которые различаются на десятки пунктов. Не знаю, на что автор надеялся, когда это все пислал.

Между тем, Вэйд не кажется мне уродливым киплинговским последышем, который оглядывает мир в холодном изумлении перед общим несовершенством всех, кроме англичан. Он важные вещи обсуждает при всех своих косяках.

Вот что важно: эволюция человеческого вида никогда не останавливалась, она идет и идет быстро. Не то что бы триста тысяч лет назад примерно современный с точки зрения анатомии человек появился, потом окончательно расправил плечи и последние двадцать тысяч лет мы особенно не меняемся. Это все лобби палеодиет тень на плетень наводит. Даже за последние 5000 лет люди изменились. Все биологические виды способны к потрясающе быстрым сдвигам.

Здесь стоит вспомнить великий эксперимент Дмитрия Беляева, который показал, что за несколько десятков поколений вид может претерпеть кардинальные изменения в поведении, внешнем виде, морфологии, гормональной системе. За сорок лет дикие лисы стали другими животными, близкими к собакам. Несколько десятков поколений у людей тоже проходит в обозримые сроки, а давление направленного отбора в человеческом обществе еще более жесткое, чем в лабораторных клетках.

У человеческого пра-предка была белая кожа (у шимпанзе она до сих пор белая), он расселился по Африке и приобрел много новых полезных черт. Народы африки до сих пор отличаются между собой намного больше, чем любые другие группы людей. Максимальное генетическое разнообразие. Потом буквально несколько тысяч человек отселилось на север – и приобрели новые черты, в том числе, светлую кожу. Наступающий ледник простимулировал еще одну волну, благодаря которой образовалась азиатская ветвь. Нет, людей нельзя разложить по жестким коробочкам сообразно расам. Но да, если представить себе геномы всех людей, они кластеризуются по пяти-шести отчетливым группам, хотя и с размытыми границами.

При этом, в чем сходится и Вэйд, и ряд современных антропологов – идея расы сравнительно новая. По большому счету, в девятнадцатом веке, совсем недавно. Конечно, всегда было известно, что люди разных стран выглядят по-разному – есть греки, есть пигмеи, есть римляне, есть люди с песьими головами, есть египтяне, и они правда отличаются друг от друга по виду и обычаям. Но их никто не кластеризовал в три огромные, всемирные групы, это были сотни разных народов, сравнительно равноудаленных друг от друга.

Основу расовой идеи положил двоюродный брат Дарвина, который вообще был склонен к мыслительным экспериментам. В частности, он выссказал передовую идею: есть же объективная научная возможность проверить действенность молитв. Каждый день весь британский народ молится за продление жизни монарха. Если молитва имеет силу, то короли и королевы Великобритании должны жить статистически заметно более долго, чем другие группы граждан. Поскольку этого не наблюдается, то молитва, очевидно, не работает таким способом.

У него появилась мысль, близкая к социальному дарвинизму. Ее подхватили почти как игрушку, потом хорошо пошло за океаном – Самуэль Мортон начал мерять объемы черепных коробок людей разных национальностей, и его данные были статистически неверно истолкованы в том духе, что самые большие мозги у белых, поэтому они самые умные. Ну и понеслось, причем, США сделали большой вклад в популяризацию евгенических идей. У них даже была программа отбора иммигрантов на основе их антропологических совершенств, пункты обмера и оценки работали. Впрочем, что меняется – и сейчас есть отбор талантов по соответствующей визе, и отбор удачливых людей – гринкард. Дальше эти все полузавиральные, полуигрушечные идеи взяли в оборот нацисты, и тема объективных различий между расами стала радиоактивной с периодом полураспада в сотни лет.

Но вот что я думаю. Вся тема с генетическими различиями между людьми довольно скоро так взоврется, что с от этой темы нельзя уже будет прятаться за политкорректностью. В действие вступают новые факторы напраленного отбора и новые механизмы изменения человеческого генома. Проблемы наследования и наследия, различий между отдельными группами, появление условных люденов-биохакеров или, наоборот, элоев ждут нас в ближайшие уже десятилетия. В увлекательное время живем.

Вай-фай упал

The Feed: A chilling, dystopian page-turner with a twist that will make your head explode

В недалеком будущем все живут с подключением к идеальному интернету прямо в мозг, и однажды интернет перестал работать совсем – зачин того, что автор называет холодящим кровь постапокалиптическим триллером. Правда ужасно, чего там. Большая часть жертв этой планетарной катастрофы погибла не от голода и лишений, а потому что не смогла жить без интернета, все паттерны поведения, устройство памяти и восприятия уже изменились, ну и впали в тихий ступор. Выжившие запрещают себе вспоминать о том, как же круто было с вай-фаем.

Слушайте, ну это прям внезапно бодрый дебют. Я купила книжку по нескольким причинам – о ней хорошо написали в отличнейшем блоге о научной фантастике The Best Sci Fi Books, по субкультурным причинам мне кажется крайне смешным сюжет о конце мира из-за падения сервиса под названием The Feed, и сэмпл оказался энергичным. И стоила книжка два доллара на момент покупки, сейчас почему-то пять, а вчера была одиннадцать. Хорошая сделка.

“Фидик” битком забит традиционными для жанра пост-апокалиптика схемами, там есть и врач, который не врач, и бродячий расказчик историй, и гибель лагеря, и банды, ворующие детей, и мирное выращивание морковки бывшими дизайнерами интерьеров, что делает книгу приятно обжитым пространством. В юные годы я всегда удивлялась, почему книжки о мире после конца цивилизации так приятно читать, но это и правда невероятно притягательная фантазия: не просто дорогу завалило снегом и в школу не добраться, а вообще все завалило снегом, но ты построил себе среди сугробов домик и сидишь там. Сразу две грезы Тома Сойера в одном: чтобы гибель отменила все занудные рутиные обязательства и проступки – раз, и чтобы уже зайти в класс воскресной школы в пиратском бархатном камзоле и погромыхать там заржавевшим от крови тесаком – два.

Еще автор довольно ловко придумал причину, по которой рухнула цивилизация. Не нападение зомби, не эпидемия, не ядерная война, не техногенные катастрофы, не восстание машин и даже не Луна, развалившаяся на части. Нормальная такая причина, и все неплохо одно к одному в сюжете замыкается. Там есть свои провисы в середине, но у кого их нет. Герои имеют столько измерений, сколько положено в этом жанре. Два. Но больше им и не надо, спасибо, что не одно. Обещанный твист в сюжете есть.

Нетфликс уже сериал по книжке снимает, так что о фидике мы еще услышим.

Без кота жизнь не та

What Is Real?: The Unfinished Quest for the Meaning of Quantum Physics

Прекрасная книга о квантовой физике, написанная в логике квантовой физики. Знание о том, как мир устроен на уровне элементарных частиц дано нам в самом опосредованном виде. Математика, модели, эксперименты – результаты которых всегда косвенные. При этом, математика хорошо считает вероятности, но непредставимо, что именно она означает, как оно на самом деле работает. Даже теория относительности человечней – искажение пространства и времени, ограничение на скорость света, все это легко себе представить. Но не квантовую механику.

Метафоры вошли в поп-культуру: исход эксперимента зависит от того, наблюдает ли кто-то за ним, вечный кот, принцип неопределенности. Как действительно устроен этот слой реальности не понимает никто. Даже тот, кто вроде бы понимает математику, на которой все достаточно ловко описывается – драматизм ситуации дополняется удивительной точностью прогнозов, которые дает теория.

What is Real – отличнейшая книжка о том, как менялись представления за последние сто лет о реальности, описываемой этим ловким математическим аппаратом. Не о реальности, о представлениях, о том, что мы вроде бы можем отследить. Это напомнило мне книжку 1491, которая в самых лучших своих частях описывает изменения взглядов на историю Америки до прихода европейцев – сама история темна и скрыта от нас, но то, что люди писали и говорили о ней, позволяет многое понять о следующем периоде: с 1491 года.

Базовые идеи квантовой механики заложены, страшно сказать, почти сто лет назад. Считать рассуждения в духе “можно с точностью установить либо координаты, либо скорость электрона” сколько-нибудь свежими можно только тем людям, для которых “Матрица” – актуальное киберпанк-выссказывание. Нильс Бор с плеядой своих учеников сбил на базе математического аппарата, предложенного Шредингером, крепкую модель. Но представить себе наглядно, как могут быть устроены объекты, описываемые этой моделью, толком не получается ни у кого. Благодаря опытам Резерфорда все уже вообразили себе атом как маленькую планетарную систему, но все совсем не так, только вот как?

Великий Бор, на которого все едва ли не молились, ловко вышел из положения: “Нечего говорить о квантовом мире, потому что нет никакого квантового мира. Это просто абстрактная модель”. Вкратце это и есть копенгагенская трактовка: заткнись и считай. Считаешь, сходится с результатами экспериментов? Вот и чудненько. Все, кто пытался повыдвигать свои трактовки шредингеровской математики, подводя под них вообразимые человеческим умом варианты устройства мира, объявлялись еретиками и оставались без академической карьеры.

Я не буду пересказывать конкретные опыты, которые на простых конструкциях показывают странности квантового мира, они много где хорошо и тщательно описаны. Важно же другое: относительно простые эксперименты позволяют хотя бы обдумать, “работает” ли классическая квантовая физика или нет, локальны ли законы физики или нет, где пролегает граница между квантовым миром и “настоящим”.

Вот есть квантовая система, которая отлично описывается волновой функцией, согласно которой система находится в суперпозиции состояний. При измерении функция схлопывается, состояние оказывается только одно из всех возможных. Пока не измерили – вроде бы суперпозация. Как это так? Что такое измерение? Дожидалась ли Вселенная, чтобы появился наблюдатель-измеряющий и кто годен на эту почетную должность? Велкий Бор и великий Фон Ньюман так смутно описывали этот момент. что может показаться, будто для коллапса волновой функции – то есть, для обретения определенности события – необходим разумный наблюдатель. Это, конечно же, порождает безумное количество нью-эйджевского булшита. Мысль о том, что мир существует, пока мы на него смотрим, это же вершина солипсизма, и невероятная ловушка для воображения.

Видимо, этой ловушки члены копенгагенского кружка и опасались, поэтому всех, кто готов был пуститься в рассуждения, били по рукам. Но были люди, которым, в общем, нечего было терять. Самый крутой из них – Хью Эверетт III, математик, придумавший свежую трактовку квантовой механики, которая снимает проблему “неопределенности выбора” между двумя вариантами поведения системы: реализуются оба варианта, просто каждый раз Вселенная делится на две новеньких вселенных – в одной все идет по сценарию А, в другой по сценарию Б. И так неописуемое количество раз каждое мгновение. Если бы Эверетт был физиком, об него бы вытерли ноги, но он был математиком, поэтому, после не особенно теплого приема в Копенгагене, он слегка выпил и набросал на салфеточке алгоритм оптимизации расчета размещения военных ресурсов для Пентагона, который сделал его богатым человеком. Теория игр рулит. Потом Эверетт еще успел получить свое признание за эту полубезумную теорию, но, в общем, чисто академическая карьера его не привлекала, поскольку для военных работать было проще и прибыльней. Жил в лучшем из квантовых миров и в лучшее из времен – пятидесятые годы, США, золотой век. Любил красивых женщин, хорошую еду и сигары, короче, жил, как Mad Man, только Math Man.

У Эверетта было еще и чувство юмора своеобразное. Летел он однажды из Вашингтона в Лос Анджелес, как всегда, много пил и увидел в салоне двух агентов ФБР, которых заметил еще в баре аэропорта. Взял и сфотографировал, а когда те: ???!, с покерфейсом сообщил “для моих файлов”, и растворился в толпе. Когда его нашли в отеле, он уже успел протрезветь, ну и его высокий уровень допуска отмазал его от очевидных неприятностей. Умер уже в 1982 году, молодым совсем – ну, образ жизни помог. Согласно заещанию, тело кремировали, прах выбросили с мусором. This is the math man.

Но главный герой, конечно, Джон Белл, который нашел ошибку в доказательстве Фон Ньюмана (правда, за тридцать лет до него женщина-физик Грет Херманн нашла проблемы в статье Фон Ньюмана, но кто ж на нее обратил внимание), но Белл сумел поднять эту проблему, вчитаться в забытые уже статьи еритиков-антикопенгагенцев, вытащить еще раз на разговор Эверетта, и открыть целый новый мир трактовок.

Несколько великих людей пробовали решить парадокс по-своему. А что, если речь идет о единой волновой функции всей Вселенной – колоссальный математический объект, который описывает квантовые состояния всех частиц? А что, если у каждой частицы есть еще такие особые стоячие волны, описывающие ее состояние в прошлое и будущее, которые и дают эффекты мгновенного взаимодействия, нарушающего принципы локальности? А то вот еще вариант с суперструнами и дополнительными измерениями. Правда, он совсем не взлетел, насколько я могу судить. Это настолько увлекательно, насколько только может быть.

И еще прочитанные мною книги о загадках микромира:

Выбираю, какую из биографий Фон Ньюмана прочитать. Собиралась еще со времен биографии Тьюринга, невероятный же был человек, марсианин и гений.

Let your balalaika sing what my guitar wants to say

Gorbachev: His Life and Times

Моя концепция изучения новейшей российской истории состоит в том, чтобы читать работы зарубежных авторов. Не из низкопоклонства перед Западом – ради отстраненного взгляда и великой американской традиции работать с источниками. Биография Горбачева стоила мне не меньше ста подписчиков в телеграме, но я считаю, что, стоит преодолеть рефлекторное отвращение к “этой всей мути про перестройку и девяностые”, как история расцветает яркими красками. Многие вещи стали сильно понятней.

Внезапно осознала, что советская история совсем короткая, важная, да, а промелькнула, как молния. Горбачев – деконструктор СССР был человеком, сформированным в самом первом этапе создания страны. Он не видел собственно революции и гражданской, но у него в семье были пострадавшие от коллективизации, отец воевал, сам он застал довоенный период примерно в той же мере, как я – советский. То есть, заметно. Я вот до сих пор помню, как мне влетело от мамы за то, что мы с какой-то девочкой играли в политизированную игру на базе переговоров Рейгана и Горбачева, после чего я долго питала к обоим смутную антипатию. Это удивительно – казалось бы монументальная и колоссальная эпоха СССР полностью покрывается историей одной семьи в обозримом масштабе.

Поэтому то, что он делал – при всей свежести подхода к вопросу – укоренено в послевоенном периоде и в хрущевском докладе, и в шестидесятых годах. Отсюда следует очень важный вывод: то, что в голове сейчас у текущей власти, тоже порождается не двадцать первым веком, не обществом технологической утопии, и точно не будущим, а формообразующим для них периодом, то есть, горбачевской перестройкой. Из этого времени можно извлечь очень конкретные и вовсе не модернистские уроки: власть довольно легко перехватывается, если есть кто-то, очень энергичный и жадный до этой власти. Настоящий народный протест – дикая сила. Искренняя, теплая дружба с зарубежными лидерами не дает никаких выгод: помощи не будет, скорее свою войну профинансируют, если вдруг разразится путч – спасать никто не побежит, на прощание понашлют кипы горячих писем, но выкручиваться все равно придется самому. Короче, из ошибок Политбюро сделаны выводы.

Проблема конкретно этой биографии в том, что она длинная там, где можно и укоротить, сжатая и расплывчатая в ключевых эпизодах: Горбачев и Чернобыль, Горбачев и Афганистан, Горбачев и путчисты, Горбачев и печальная поездка на саммит в Лондон, где он встретился со всеми своими друзьями – Бушем, Колем и Тэтчер, и не получил от них никакой экономической помощи. У одного война в Персидском заливе, у остальных еще что-то. Может, если бы влили в экономику денег, то и смогли бы вырулить помягче.

Пресновато получилось. Я понимаю, что есть много резких текстов, но они все истерические, а хотелось бы, чтобы автор чуть меньше любил своего героя, чуть больше концентрировался на этих фокальных точках истории. Камон, про человека, который – пусть даже в закрытом документе – назвал советскую деревню внутренней колонией, можно и поинтересней написать. Он был любимым учеником Андропова. Его на улицах городов разных стран встречали восторженные толпы, люди всерьез его любили, так папу Римского не встречали. Кто с Горбачевым работал, тот либо очень его любил, либо ненавидел, некоторые вообще находили в нем психопатические черты – вот это сверхъестественное обаяние человека, который ничего не чувствует и любит только власть. Мог бы и лучше постараться, Таубман.

В итоге, самой драматичной частью биографии стало описание периода после путча и до сложения полномочий. Я неправильно всю эту историю помнила: у меня путч, обстрел Белого дома и переход власти Ельцину слились в одно событие. Как выяснилось, Слава КПСС – вообще не человек, и Белый дом обстреливали уже в 1993, после августа 1991 были еще четыре сумрачных месяца, когда Президент СССР постепенно выпускал из рук страшную власть одного и самых могущественных людей планеты. Это, я вам скажу, просто Шекспир.

Есть в этой книжке и крайне сомнительные вещи: я поспрашивала старших – никто не слышал, чтобы на черном рынке в 1985 году видеокассеты с записью ленинградской речи Горбачева продавали по 500 рублей. Ну бывает. Остальное вроде ок выглядит, особенно трогательно автор поясняет значение в речи патронимов и различие между ты/вы, неведомое англоязычному читателю.

Испытала небольшое потрясение, когда увидела, что у Таубмана есть биография Хрущева, за которую он получил Пулитцера. С одной стороны – еще пол тысячи страниц в обществе дьявольски хитрых пузанов в серых костюмах. Воспоминание из моего советского детства: мне четыре года, я сижу одна дома, по телевизору идут новости с перечислением смешных, но все равно унылых фамилий “товарищи … Крючков, Воротников, Слюньков … ” С другой стороны – Карибский кризис, который меня всю жизнь отдельно волнует, космос и атомная бомба, непонятное выдворение Хрущева с поста. Кажется, еще сто подписчиков отпишутся, потому что хуже Ленина в этом плане – Горбачев, а хуже Горбачева – Хрущев.

 

Лисы, станьте ежиками

On Grand Strategy

Как говорили нам в школе на уроках литературы, нельзя подменять сочинение пересказом. Автор – йельский профессор, специализирующийся на военное истории – читает годовой курс по стратегии, и вот, целую книжку написал. Очень соблазнительно. Но получился, в основном, пересказ ключевых исторических сюжетов с гуманитарным впрыскиванием в них отсылок к Сунь Цзы, Макиавелли, Клаузевицу, Льву Толстому и Исайе Берлину. Последнему особенно досталось – метафора из единственной сохранившейся строки античного поэта Архилоха “лиса знает много истин, а еж знает одну важную истину”, которую Берлин выудил из небытия и вернул человечеству, навсегда запала автору в душу.

Это одна из тех книг, которые люди покупают, условно, для “лучшей версии себя” – чтобы прочитать и познать тайны стратегии. Упомянутые Сунь Цзы и Макиавелли относятся к этой же категории. Но именно стратегии там нет – ни в форме многих истин, ни какой-то одной важной истины. Сам по себе компедиум исторических событий слушается вполне ок – я не пожалела о растрате 1 кредита Audible, особенно хорошие главы про Гражданскую войну в США. Я и не представляла, что коллизия была настолько сложной: штаты, в которых запрещено рабство и запрещено возвращать беглых рабов владельцам, штаты, в которых рабство запрещено, но вернуть беглое имущество – ок, рабовладельческие штаты, готовые остаться в составе союза, и рабовладельческие штаты-сепаратисты, желающие отвалиться в отдельную конфедерацию. Больше всего проблем было с рабовладельческими Делавером, Кентукки, Миссури и Мерилендом, которые не планировали выходить из союза. Вроде и борьба против рабства, а вроде и – вот они, рабовладельцы.

Больше всего меня удивляет, что для иллюстрации стратегических идей – обычно нехитрых, вроде светлой мысли заманить испанскую Армаду в пролив и там потопить – используются древние-древние плохо документированные кейсы. Ну что нам царь Креркс с точки зрения изучения военного дела. История сама по себе увлекательная, уважаемая – вообще любой античный пример или цитата придают любому тексту некоторое благородство – но камон, что нам весь этот сюжет может рассказать о стратегии?

Я бы очень хотела прочитать книгу, которая бы рассказывала о стратегии через разбор ситуаций, когда принципы стратегической мысли радикально менялись. Например, Наполеон и Кутузов использовали для контроля поля боя систему вестовых, и это была довольно сложная организация, чтобы не было такого – вестового застрелили, приказ не дошел. Тем не менее, у системы есть свои ограничения по скорости распространения сигнала, и стратегам приходилось это учитывать. Очень интересно. Потом появляются системы оперативной связи, которые, вероятно, здорово все поменяли. Или появление стратегического оружия, которое не зря так называется – к счастью, с применением атомного вооружения не воюют, и, надеюсь, не будут воевать никогда, но это был абсолютный переворот. В частности, фронтальные войны с эпохальными сражениями типа Курской Дуги заткнулись, появилась целая новая стратегия, в которой война замещается миротворчеством на территории какого-нибудь особенно несчастного государства. А стратегия современной беспилотной войны?

Что приятно в On Grand Strategy, так это почтение по отношению к русской военной мысли. Ну, условно-российской, поскольку Клаузевиц был как бы нашим, Берлин тоже слегка “наш”, а Лев Толстой – это мы и есть совокупно. Со всеми тремя автор страшно носится, потому что своих идей конкретно в эту книгу он решил не подкладывать.

Еще узнала о существовании Tent Life in Siberia A New Account of an Old Undertaking; Adventures among the Koraks and Other Tribes In Kamchatka and Northern Asia – тревелога сотрудника телеграфного ведомства, заброшенного в далекие края, Expert Political Judgment: How Good Is It? How Can We Know? – тоже не без участия ежа и лисицы, о принципах оценки экспертизы, и собственно работы Исайи Берлина, которые, по всей вероятности, я не одолею. Плюс комментаторы на Амазоне, которые ругают On Grand Strategy, хвалят его же The Cold War – прочитаю хотя бы бесплатный сэмпл с амазона, вдруг правда хорошая. Холодная война условно начинается с карибского кризиса, заканчивается правлением Горбачева, и то, и то – потрясающие истории.