Тень неполноты

Journey to the Edge of Reason: The Life of Kurt Gödel

Биография математической суперзвезды двадцатого века, человека, который в 24 года показал, что математика не совсем идеальна, но это делает ее еще прекрасней. Очень, очень грубо теорему неполноты Геделя можно сформулировать примерно как идею, что в любой непротиворечивой системе $#*@%!!!арифметических аксиом будут $#*@%!!! теоремы, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть, и это просто $#*@%!!!

Самая лучшая для меня часть книги оказалась в самом конце – там пересказывается очень мысль Геделя, который говорит, что теорема о неполноте математики кажется ему не поводом ощутить себя в философском тупике, а вовсе наоборот – гарантией того, что мир неисчислим, что всегда есть место для волшебной неопределенности, и, главное, то, что человека нельзя заменить никаким компьютером. Очень интересно, что многие великие математики приходили к концу жизни к размышлениям о природе живого, о сути самосознания и интеллекта – и Шредингер, и Вон Нойман (Фон Ньюман) работали над этим. Гедель вот тоже.

Еще из потрясающе-интересного – это то, какой же рассадник гениев возник в Вене в первой половине прошлого века, а потом телепортировался в Принстон. Гедель, при всей своей очевидной математической гениальности, вырос в венском кружке, который был настоящим реактором величия. А вторую половину своей жизни прожил в Принстоне, где дружил с Эйнштейном, Вон Нойманом, Моргенштерном и другими прекрасными людьми, которые ему очень помогали. Страшно хочется в Принстон.

Вся биография отличная – достаточно деликатная относительно личных деталей биографии Геделя и с большим вниманием к его жизни как математика. Показать, над чем и зачем работал Гедель, да еще под аудиоформат – дело сложное, но, в общем, получилось. Вот правда, без всякой подготовки можно послушать и понять для себя, в чем там дело. Теорема неполноты математики избежала участи принципа неопределенности Хайзенберга или парадокса наблюдателя Шредингера, которые стали частью поп-культуры, но в ней много такого, что поражает воображение.

И интересней всего понять, в чем сейчас, почти сто лет спустя после публикации доказательства Геделя, фронтир развития большой математики.

Леди Бизнес всех уездов

Купчихи, дворянки, магнатки: Женщины-предприни­мательницы в России XIX века

В спорном, но увлекательном курсе о дофамине есть тезис, что человек выстраивает образ будущего теми же участками мозга, которыми создает картину прошлого. Мне эта идея кажется крайне богатой, потому что без привлекательного представления о завтрашнем дне очень трудно вообще что-то делать. Возможно, тезис верен не только на уровне одного человеческого мозга, но и для общества в целом. Поэтому так важны хорошие книги по истории с хорошими историями. Не противные эти, где хруст французской булки и холопское умиление господскими нарядами, а исследования настоящих достижений.

“Купчихи, дворянки, магнатки” как раз так написаны. Книга не сахарная, Российская Империя не была страной равноправия и всеобщего женского предпринимательства – автор пишет, что в 1832 году женщины владели 494 фабриками из имеющихся в стране 5349, из них половина – 241 хозяек были дворянками, 172 – купчихами, 48 – мещанками, 16 – крестьянками и 7 человек прочих. Меньше 10%, кто-то из этих хозяек были номинальными владельцами, большинство дворянок получили актив в наследство от родителей или мужа, купчихи представляли первое, второе – или, очень редко, третье поколение бизнес-династий. Не самая потрясающая статистика, но видно, что женщины, владеющие производствами, были заметной силой. При этом, в работе анализируется только промышленность, я думаю, что в других отраслях распределение могло быть лучше. Косвенные данные – но, например, в 1830 году из 9842 каменных и деревянных домов в Москве купеческое сословие владело 2165, из которых мужчинам принадлежало 1540 домов, женщинам – 625. Как-то уже повеселее.

Законодательство, которое описывается в книге, выглядит тоже прогрессивным: женщины владели своим имуществом, права на приданное оставалось за ними, можно было заключать все возможные сделки. Ограничений на вступление в купеческие гильдии по половому признаку не существовало, и даже была небольшая инновационная льгота – женщины, владеющие типографиями и фотоателье, платили только минимальный взнос, и могли не покупать купеческое свидетельство.

Книга балансирует между двумя жанрами – в ней чувствуется генокод большой академической работы, но заметна и авторская задача сделать текст доступным. Ну не знаю, я бы статистики оставила больше-больше, раздел с источниками бы вернула обратно, потому что здесь его просто нет, а только список купеческих мемуаров, которые использовались при подготовке, был бы для многих полезен. И сама книга разбита на две части – описание женского предпринимательства как явления короткие биографии известных женщин. Это интересно, но надо немного настроиться.

Там есть своя доля романных совершенно сюжетов (тут и подумаешь, что современных исторических романов страшно мало, одного Иванова на всех не хватит) и замечательных деталей. Что-нибудь из серии анекдотов о бабушке Анны Керн Агафоклеи Полторацкой, которая так любила Екатерину II, что купила после ее смерти все рубахи и других уже не носила.

Во второй части, к сожалению, удалось собрать только истории аристократок и женщин из купеческих семей. Как бы хотелось узнать о жизни крестьянской вдовы Дарьи Андреевой, которая в 1814 году вступила в третью гильдию московского купечества. На тот момент ей было 60 лет, в семье числилось еще двенадцать человек. Вопрос о вступлении решался в Сенате, поручителями выступили три московских купца – бывших жителей соседних деревень. Как поступила в купечество отпущенная от помещицы Мясоедовой дворовая девка Дарья Подобедова? Экономическая крестьянка деревни Денисово Калужской области вдова Авдотья Горностаева с тремя сыновьями, пятью дочерьми и их семьями? Огромная несправедливость, что такие потрясающие истории остались неизвестными, потому что эти люди и их дети еще не писали мемуаров, и про них никто не писал.

Как же здорово, что сейчас люди много пишут о себе и друг о друге. Я думаю, что все истории надо записывать. Что американская традиция, чуть испытать что-нибудь не совсем обычное, так сразу целую книжку писать и издавать – хорошая. И мы не понимаем, что важно, а что нет – как никто не мог подумать, что судьба отпущенной дворовой девки, ставшей купчихой по своему праву, а не женой купца, на самом деле, имеет значение, и эта женщина заслуживает, чтобы ее биография сохранилась.

Грешный наш язык

Our Magnificent Bastard Tongue: The Untold History of English

И еще одна книжка хамовитого лингвиста. Джон Маквортер – специалист по пиджинам и креольским языкам, поэтому его работа об истории английского показывает, как староанглийский язык столетиями размывался и разрастался одновременно, в итоге, превратившись в вариант языка германской группы с некоторыми странными особенностями.

Я за этот год послушала еще две книги Маквортера – спорную и увлекательную историю языков и его новую книжку об английских ругательствах. Он там щедро рассказывает о разных вещах, но у него есть одна сквозная мысль: каждый живой язык одновременно разрушается и усложняется. Какие-то конструкции выветриваются под воздействием времени, а что-то новое на него нарастает, страшно раздражая при этом носителей традиционных ценностей. Как в любом живом существе, которое постоянно должно и убивать старые клетки, и наращивать мускулы.

Отдельные прилагательные и наречия довольно легко прилипают к существительным, образуя суффиксы и приставки, а суффиксы и приставки часто стираются от постоянного употребления, люди редуцируют, укорачивают многие вещи. Длинные конструкции сливаются в обобщенное мяукание, потому что носителям языка и так все понятно. Так английский подрастерял свои падежи, родовые окончания и изрядную часть неправильных глаголов. А что-то, наоборот, становится больше и сложнее.

Английский формировался из прото-германского и, по логике событий, должен был бы быть похож на немецкий, шведский или исладнский. Вот исландский – самый нетронутый, самый чистый язык германской группы, исландцы даже до сих пор могут читать древние саги без особого напряжения. Средний англичанин не сможет прочитать “Беовульфа” без перевода, Чосера, скорее всего, тоже, Шекспира – с трудом и с кучей недопониманий.

И дело тут не только в словах, но и в грамматике. Вот это – вторая любимая (и здоровская) идея Маквортера, что изменения языков надо искать не в словах. Про слова всяк готов говорить, и о том же английском каждый, кто читал в детстве “Айвенго” помнит, что половина слов – англо-саконские, а половина – норманские, и, пока бычка надо кормить, он будет называться староанглийским словом cow, а к столу подадут уже французский beef, потому что и есть-то говядину будет французский завоеватель. Отличная книжка о сравнительной лингвистике, там еще много такого.

Английский не очень похож на нормальный германский язык, потому что у него есть странные грамматические особенности – например, класс continious времен и обязательные конструкции с “бессмысленным do” – вспомогательным глаголом – в отрицательных и вопросительных конструкциях. Автор уверяет, что такого больше ни в одном нормальном европейском языке нет. Скорее всего, говорит Маквортер, эти конструкции в английском – от кельтских языков. Основа – от германских, лексика – от старогерманского, латыни, каких-то языков викингов, французского и норманского, а огромный кусок грамматики – из кельтских языков. Почему же так мало кельтских слов? Это отдельный детектив с участием кельтов, викингов, римлян, французов и сочувствующих. Все-то они, как половцы и печенеги, терзали английский язык, а он все равно восстал, еще лучше, чем был. Поэтому-то и bastard tonge, дворняга с непростой родословной.

И третье, что он обсуждает в этой книге, тоже очень интересное – зависимость мышления от грамматики. Есть такая мысль, что, если в языке нет какой-то категории, то люди и думать не смогут в эту сторону. Об этом писал Орулэлл, когда придумывал новояз без слов “свобода” и “выбор”, об этом любят рассказать некоторые антропологи, приводя в пример племя Пираха, у которых в языке вообще почти ничего нет. Но, скорее всего, это полная ерунда. В японском языке нет отдельной грамматики для будущего времени, только вряд ли кто-то откажет японцам в способности планировать. Русский язык допускает свободный порядок слов в предложении, в английском нет родовых окончаний, но вряд ли это влияет на точность мышления.

Человек эпохи рассуждения

The Man from the Future: The Visionary Life of John von Neumann

Настоящая, большая слава ученого и попадание его в пантеон культурных героев устроены несправедливо и больше опираются на умелую работу с СМИ (это Стивен Хокинг лучше всех умел, см. книгу на эту тему), классные фотографии (Эйнштейн, примерно как Че Гевара, настолько универсально-узнаваем, в том числе, благодаря двум удачным снимкам) и запоминающимся метафорам. Шредингера все знают благодаря коту, а Хайзенберга – благодаря принципу неопределенности (и сериалу Breaking Bad). Хотя метафоры работают не всегда – теорию игр знают все, а ее автора нет. Про математика Джона Нэша красивый фильм сняли, хотя в жизни он не был таким симпатягой, а как раз наоборот, Теслу помнят… уже, видимо, благодаря Илону Маску.

Джон Вон Нойман, которого в русскоязычной традиции принято называть Фон Ньюманом, как раз такой ученый-сверхчеловек, который не попал в воображаемый сомн “самых великих гениев” к Эйнштейну и Хокингу. На мой взгляд, самое поразительное, это то, что ему удалось быть гением-политиком. Круто быть настоящим большим математиком (я не пробовала, но даже ненастоящим и маленьким математиком быть здорово), однако “умники” обычно выполняют чисто инструментальную роль для людей, у которых есть власть. Люди с властью бросают людям с умищем задания, а те их выполняют – разрабатывают технологии, строят бомбы и запускают ракеты. Или не строят и не запускают, если совесть не дает. Фон Ньюман влиял на то, куда эти ракеты были направлены (на крупные советские города).

Фон Ньюман был абсолютным и безусловным умником, автором нескольких новых разделов математики, но не инструментом в руках министров или генералов. В совсем еще ранней молодости он уехал из Будапешта вместе со всей своей семьей в США, быстро получил гражданство, и подключился к манхэттенскому проекту, делать атомную бомбу. Не как Эйнштейн, Улам и другие физики, которые просто делали, что умели, а потом с ужасом смотрели на то, что получилось. Фон Ньюман был чуть ли не единственным человеком, который мог рационально думать о новом мире с ядерным вооружением, и он много сделал для построения основной стратегии даже не собственно ядерной войны, а вообще жизни в этой ситуации – и это была доктрина гарантированного взаимного уничтожения.

То, что так завлекательно называется теорией игр, вообще-то придумано для моделирования ситуации, когда у США есть ядерные и термоядерные бомбы, у СССР есть ядерные и термоядерные бомбы, и надо решать, в чем тут может быть наиболее рациональный алгоритм действий. Основы теории игр сформулировал Фон Ньюман, и по всем его построениям получалось, что всегда выгодней первыми наносить удар как можно скорее. Потом задача усложнилась, когда ядерную триаду достроили еще и баллистическими ракетами, и вот он, математик и любитель античной истории, обосновывал для генералов конкретные цифры нужного количества ракет и процент крупных городов противника, которые должны быть разрушены при первом ударе. Видимо, травма столкновения с европейским фашизмом была такова, что Фон Ньюман усвоил единственный режим взаимодействия с врагом, и теперь эта травма вшита не только в доктрины военных, но и в экономику, потому что на основе теории игр построено очень много конкретных инструментов.

Последней большой работой Фон Ньюмана стала теория клеточных автоматов. Видели же математическую игру Жизнь? Гениальная штука, которая показывает, как очень простые правила создают богатый мир с размножающимися и движущимися объектами. Так вот, Конвей придумал ее на основе более сложной и абстрактной модели Фон Ньюмана, который в конце жизни уже всерьез задался вопросами природы мышления и принципами, на которых построена жизнь. Он создал математический аппарат, демонстрирующий принципы саморепликации систем, а также сделал блестящее предположение о том, как живые существа воспроизводят себя. Интересно, что великий Шредингер в конце жизни заинтересовался примерно тем же самым и выпустил отдельную работу “Что есть жизнь?”, где тоже приходит к выводу о “цифровой” природе копирования наследственной информации.

И при всем при этом, хорошей биографии Фон Ньюмана до сих пор нет. А интересно же, кому мы обязаны многим хорошим и многим плохим. Как получился человек такого типа? О чем он вообще думал?

The Man from the Future: The Visionary Life of John von Neumann – первая биография за много лет, но она не супер-хорошая. Автор так старался показать работу своего героя, что провалился в серию пространных очерков общего состояния матаппарата квантовой механики, теории игр и теории клеточных автоматов, что весьма интересно, но Фон Ньюмана там процентов 20. Нет бы больше про становление РЭНД, генералов и поездки на испытания атомных бомб! Про упоительную жизнь в Пристоне того времени, когда Вон Нойман мешал Эйнштейну спать и работать проигрыванием немецких песен на патефоне, а Джон Нэш врывался к обоим рассказать о своих ценных мыслях. Там же давление было, как в эпицентре ядерного взрыва. По-моему, автору биографии тупо не хватило доступа к архивным материалам, поэтому он больше упирает на академическую часть. Часть архивов наверняка до сих пор засекречена, но, например, избранные письма опубликованы и доступны (попросила у держателя авторских прав электронную копию для обзора, потому что покупать бумажный экземпляр за 60$ не хочется), последний из братьев Вон Ноймана умер в 2011 году, дочь жива, молодые соратники наверняка еще живы, можно было и больше источников привлечь.

Самое досадное, что выход этой биографии может здорово отсрочить написание следующей – издательский бизнес требует денег, а работа над такой книгой – затратный проект.

Виждь и внемли

Coming to Our Senses: A Boy Who Learned to See, a Girl Who Learned to Hear, and How We All Discover the World

Чтобы понять (и восхититься), как работает какой-то сложный механизм, полезно посмотреть на него же без каких-то существенных деталей, с перестановкой важных модулей, поломками. Именно это проделывает работа нейрофизиолога Сьюзан Барри по отношению к человеческому зрению и слуху – она детально разбирает, как мы видим и слышим, пользуясь опытом людей, которые потеряли зрение или слух в раннем детстве, а уже в отрочестве получили их обратно, отсрочив, тем самым, освоение обработки сигнала на сознательный возраст.

Обычно же человек в младенчестве учится по-настоящему воспринимать мир. Как он это делает, как постепенно начинает отделять сигнал от шума, строить модели окружающих объектов, можно только догадываться по косвенным признакам. Я помню моменты, которые мне кажутся как раз такими мгновениями осознания, из раннего детства сына. Например, когда человек хопа – и понимает концепцию объемного пространства: то, что у предмета есть невидимая сторона, что разные вещи могут находиться на разном расстоянии от наблюдателя.

Это неочевидное и не врожденное умение: автор книги сама смогла видеть окружающий мир в объеме только во взрослом возрасте, когда вылечила очень сильное косоглазие. До того у нее поля зрения обоих глаз не сводились, поэтому она все видела, как на плоском экране. Из опыта взаимодействия с внешним миром она, конечно, знала, что прямо перед ней есть некоторое пространство, в котором все расставлено. Опираясь на опыт и постоянный внутренний анализ геометрии предметов она вполне могла нормально жить, например, без проблем готовить, попадая продуктами в кастрюли, ножом – по продуктам, а не по пальцам. Все же пробовали поделать что-то привычное, плотно прикрыв один глаз? Даже простая задача взять с другого конца стола какой-то предмет выполняется с небольшим усилием, потому что нужно контролировать, как идет рука, когда она окажется примерно на одном уровне с нужной вещью. Первый же опыт нормального стереоскопического зрения поразил Сьюзан – все оказалось таким другим, таким красивым!

Для ее героя, мальчика Лиама, возвращение зрения оказалось намного более драматичным. Он альбинос, а альбинизм, оказывается, не только повышает чувствительность к яркому свету, но и ведет иногда к разным проблемам с зрением, в частности, к неверному мэппингу зрительных нервов в полушария головного мозга. Очень многие нужные молекулы являются, по сути, пигментами, и их полное отсутствие в организме дает много неочевидных последствий. В детстве Лиам немного видел, потом почти перестал, но был отлично адаптирован к жизни и учебе, лет в двенадцать ему вживили сложные линзы, и зрение вернулось. Вроде бы чудо, но мальчик оказался внезапно в инопланетном мире с ошеломляющим количеством сигналов, которые он не умел обрабатывать.

Известны случаи, когда слепые от рождения люди получали возможность видеть уже совсем взрослыми, и это не приносило им ничего хорошего. Без нескольких лет обучения зрительный сигнал – это просто мешанина ярких пятен и линий, из которых невозможно что-то понять.

Пока читала эту книгу, и потом много раз проводила эксперимент с попыткой посмотреть перед собой и понять, а что я, на самом деле, вижу? Вот в этом кафе, где я пишу пост – я знаю, что черные пятна – это стулья, даже не вглядываясь в них, потому что успела за свою жизнь посидеть на тысячах стульев, попереносить их с места на место, много раз удариться ногой об стул, покупать стулья, собирать стулья, ломать стулья. Я не столько вижу их, сколько распознаю как объект и дальше уже обращаюсь к накопленным сведениям о стульях вообще. Расплывчатые зеленые штуки – это монстеры и другие растения, я их со своего места плоховато различаю, но мне и не нужно, потому что для построения моей внутренней модели этого помещения мне достаточно распознать комнатное растение, а дальше все его свойства в модель подгружаются уже из моей памяти и опыта. Многочисленные горизонтальные и вертикальные линии я вообще отдельно не воспринимаю.

Если же представить себе, что никаких знаний о декоративных панелях, стойках, рамках у человека нет, и отработанного умения пользоваться объемным зрением тоже нет, то эта картинка – невероятный пазл. Где здесь выход и как к нему пройти? Что из предметов загораживает дорогу, где я пройду в полный рост, не задев ничего головой? Светлые пятна на полу – это что? Ступеньки, люки на нижний этаж, наклонные рампы? Нет, это пятна света. Красные декоративные трубы, которые свисают с декоративного подвесного потолка плохо отличимы от красной вешалки и красной арки, обозначающей вход. Это все можно распознать и разобрать, но, стоит сделать несколько шагов вперед, как абсолютно все пятна и линии поменяют свою форму, местоположение и цвет, их надо анализировать заново.

В книге здорово описывается, как Лиам находит разные стратегии, чтобы жить в этом странном мире линий и пятен. В больших незнакомых помещениях он просто закрывает глаза и достает свою белую трость, с которой чувствует себя уверенно где угодно – даже в таком непростом по конфигурации месте как неизвестный аэропорт. Опираться на зрение ему там сложнее, но он учится и постепенно набирает свою базу знаний об объемных объектах.

Автор об этом не пишет, но меня занимает мысль, что художники, наверное, учатся обратному процессу – отключать в себе на время рисования быстрый доступ к базе знаний об окружающих объектах. Известный блогер Алика Калайда в своем патреоне очень интересно пишет о самой-самой базе художественного ремесла и о типичных любительских ошибках. И как раз заметно, что непрофессионал переносит на бумагу свое представление об объекте, а не те цветовые пятна, которые действительно находятся перед ним. Например, все знают, что глаза на лице имеют определенную форму, поэтому на любительских портретах чаще всего глаза будут обведены контурами в форме рыбок, что, теоретически, как бы отвечает действительности, но выглядит это по-дурацки, и на настоящих картинах глаза как-то иначе изображены. Художник же проделывает с собой две очень разные вещи: с одной стороны, он имеет теоретическое знание, которое обычно не получают в бытовой жизни: какой формы у человека череп, как там приделаны мышцы, какой формы само глазное яблоко, как оно вставлено в глазницу, а сверху положены мягкие ткани, определенным очень образом веки опушены ресницами – и от этого всего по своим законам отражается и поглощается свет. С другой стороны, как я это понимаю, художник должен просто смотреть, откинув все свои бытовые представления об объекте, и видеть в RAW, не накладывая фильтры и не обрабатывая сигнал. Разница потенциалов между уровнем абстракции (теоретическим знанием об анатомии) и предельной конкретикой у художника намного больше, чем у просто человека, который выхватывает из окружающего мира маркеры-сигналы и строит модель на основе данных об объектах, которую собрал за жизнь.

Вот это же отсутствие наработанной “базы данных” делает бывших невидящих людей устойчивыми к оптическим иллюзиям. Они смотрят на картинку и анализируют более рационально, что именно перед ними, а не то, что подсказывает им бытовой опыт. Но в жизни оптические иллюзии редко встречаются, зато ступеньки, вымощенные плиткой, постоянно. Или вот буквы. Оказывается, многие прозревшие люди не могут нормально читать текст – они, конечно же, знают алфавит, но незаметнейшая для нас работа по считыванию слов и предложений для них очень тяжела, проще пользоваться шрифтом Брайля. Удивительно, ведь люди учатся читать уже лет в пять-шесть-семь, а никак не до года, на этапе бурного формирования основных навыков. И, кажется, что то, что осваивает шестилетка, может освоить и тридцатилетний человек, но нет, потому что дело не только в буквах, но и в наработанном умении разбирать сложные визуальные знаки. На иностранном же языке мы учимся читать без проблем, хотя там все буквы могут быть другими.

Вторая героиня книги – девушка Захра, которая чуть-чуть слышала в раннем детстве, окончательно потеряла слух и в подростковом возрасте получила кохлеарный имплант. Я с большим удивлением узнала, что глухота может быть еще ужасней, чем слепота, потому что невидящий человек отсечен от мира вещей, а неслышащий – от мира людей. У Захры была невероятно преданная и мотивированная бабушка, которая много занималась с ней, учила говорить по методикам для неслышащих детей, но столкновение с миром звуков все равно было для нее непростым. Кохлеарный имплант, конечно, не совсем дублирует настоящий слух – там все равно есть ограниченный диапазон высот, плюс, если имплант один, а не на два уха, человек не может определить направление звука, а это огромное ограничение. Вот мы не замечаем даже, но это же чудо, что звуковая картинка вокруг нас имеет объем, внутренняя модель окружения заполнена ментальными объектами, некоторые из которых звучат, и мы знаем, где они находятся. Один имплант дает эффект, примерно, как наушники-вкладыши с монодорожкой, от которых появляется странное ощущение звучания прямо в голове.

В комплект к этой книге я бы посоветовала еще обратиться к отличной работе о пациенте Г.М, у которого сломалась память, и наблюдение за ним позволило много узнать о том, как память вообще должна работать. Также очень интересно описывает вопрос биография Александра Белла, который посвятил жизнь не столько телефону, хотя за телефон тоже спасибо, сколько обучению глухих детей речи. Прям советую эту книгу – невероятная семейная драма и невероятная история. А вообще вся эта книга учит радоваться удивительному совершенству собственных несовершенных чувств. Просто чудо, что это все работает.

От тараканов, крыс, мышей

Fuzz: When Nature Breaks the Law

Мэри Роач – исключительно продуктивный и бодрый автор, очень может быть, что вы знаете ее книги о самых конкретных деталях бытования в космосе, жизни на войне, процессов, происходящих с человеческими телами, пищеварении, сексе, приведениях. Она для всех своих работ собирает большой полевой материал – обязательно выезжает в лаборатории, на полигоны и в джунгли, везде, куда только понадобится, и берет много-много интервью с теми, кто профессионально работает в ее теме. Уважаю! Вот это подход. В отечественной традиции я сходу могу вспомнить только книгу “Страна отходов”, автор которой вовлекся в свой предмет еще больше: считал и взвешивал свой мусор, фотографировал мусор, брал глубинные интервью целыми сериями у людей, которые живут на мусорных полигонах и зарабатывают сбором мусора, работал с учеными и чиновниками.

Для своей новой книги Fuzz: When Nature Breaks the Law Роач тоже съездила в несколько экспедиций и проинтервьюировала самых разных специалистов по контролю численности хищников, вредителей и нежелательных видов животных. Замысел у книги был в том, чтобы рассказать о том, как животные, иногда целые виды животных и даже деревьев иногда бывают вовлечены в правовой конфликт с людьми, внезапно становясь не объектом, а субъектом права. Были процессы над тиграми и слизнями, в результате которых выносились самые разные решения. Но свелось все к описанию того, как именно люди отпугивают и уничтожают животных, которые им мешают. В основном, травят крыс.

Любому другому автору такой номер: пообещать про реку, наделенную гражданскими правами, а рассказать, как именно работает крысиный яд, крысоловка и клеевая ловушка, не сошел бы с рук. Роуч провернула этот номер, отзывы на книгу вполне хорошие. Нужно признать, что фактоиды в книге собраны занимательные: одна идея того, что Индия пытается бороться с повышением численности городских макак с помощью обезьяньих оральных контрацептивов и стерилизаций, настолько абсурдна, что оправдывает существование всей книги. Кроме того, там есть детсадовского стиля, но смешная история, как ЦРУ установили специальные какашоуловители в туалете Хрущева во время его визита в США, чтобы узнать какую-нибудь великую советскую тайну, и крайне мрачная деталь из времен 11 сентября – фрагменты человеческих тел из руин выбирали долго, и уже дня через три возникла проблема чаек, которые слетелись в страшных количествах – отгонять их от такой большой площади было трудно.

Но больше всего там про крыс и мышей. Из практических выводов: и правда, не надо использовать клеевые ловушки, они очень жестокие. А также стоит выбирать яд по его действию антикоагулянты самые дешевые, но тоже плохие совсем. От себя добавлю, что если мышь одна и явно попала в дом случайно, ее можно поймать в ловушку из поллитровой банки, пятирублевой монеты и приманки, а потом выпустить.

Unreal Estate

The Cult of We: WeWork and the Great Start-Up Delusion

Еще историй из-за горизонта событий пространства Фридмана! Проблема в том, что поразительные сюжеты из мира, где все измеряется миллиардами, описывают люди, которые живут в обычном, человеческом измерении, где не действуют искажения, вносимые невероятными денежными массами, поэтому и видение событий может быть не совсем верным.

Если коротко то так: в меру удачливый предприниматель Адам Ньюман взял уже существующую на рынке схему “арендуем большие офисные площади оптом, немножечко принаряжаем и сдаем в субаренду в розницу” и возвел ее в десятую степень. По сути это понятный, консервативный даже бизнес, весьма уважаемый, компания IGW, занимающаяся ровно тем же самым, так давала прибыль еще до WeWork и сейчас дает. Но Ньюман говорил инвесторам, что WeWork – это технологическая компания, что это как Убер, AirBnb и Тесла вместе взятые, и потенциал роста – бесконечный. Что WeWork – это универсальная инфраструктура для бизнеса, гигантское всемирное сообщество и локальные комьюнити одновременно, и вообще IPhone – это все про “я”, а WeWork – про “мы”, а мы всегда больше и важнее, чем я.

Венчурные инвесторы сильно впечатлялись и инвестировали много. Пока не пришел амбициозный японский инвестор Сан, который сам был невероятно убедительным финансовым волшебником, потому что напел арабам что-то такое, что принц Саудовской Аравии Мухамед Бин Салман (а вот и его биография – тысяча и одна ночь) поспособствовал созданию огромнейшего венчурного фонда на сто миллиардов. Неслабая часть этих миллиардов пошла как раз в WeWork.

В результате на каждый заработанный доллар они тратили два, а основатель компании самым бесстыжим образом жег эту свечку с двух концов – вывел в кэш некоторую часть своих акций (даже Каланик, которого какое-то время считали самым токсичным CEO технологической компании так не делал никогда), двурушничал – покупал здания и сдавал их своей же конторе, создавая страшенный конфликт интересов, купил себе на деньги WeWork самолет. Его жена все время вписывала в документы себя как сооснователя и президента по чему-нибудь, топ-менеджментские позиции оккупировали разнообразные родственники, а еще Ньюман щедрой рукой покупал самые разные стартапы, которые принадлежали его друзьям и знакомым. Это все было очень странно, но работало, потому что быстро росло – и инвесторы верили, что IPO все спишет. Вообще, кем надо быть, чтобы вот так палить деньги человека, довольно безобидного недруга которого потом из посольства Саудовской Аравии в Турции по частям выносили – не знаю.

Основной план был стать мульти-триллионной компанией, и тогда Ньюман бы стал первым в мире триллионером. WeWork хотел строить целые кварталы и вертикально интегрировать всю инфраструктуру для бизнеса – строить офисы, сдавать офисы и кофе наливать. Делать школы, возводить жилые дома – да вообще идти к WeLive.

Потом SoftBank немного сдал позиции и не стал выкупать доли других инвесторов, WeWork страшно нужны были деньги, и руководству пришлось поспешно готовиться к IPO, которое совсем не задалось и развалилось еще до начала. Ньюмана выжали с поста CEO, выплатив ему колоссальные отступные, в общем, он заработал в компании под миллиард долларов – а WeWork с тех пор пытается стать честным прибыльным бизнесом. Это возможно – получается же у других. Они пережили пандемию, хотя и с большим напряжением, в Москве есть несколько локаций WeWork. И так, честным и чистым трудом компания постепенно смоет все следы былого.

Быть Наташей Ростовой

Т.А. Кузьминская “Моя жизнь дома и в Ясной поляне”

У расширенного семейства Толстых не было фэйсбука, но они разработали вполне эффективную замещающую конструкцию из писем, дневников и воспоминаний, которые писали непрерывно, показывали друг другу, давали переписывать и обильно комментировали. Татьяна Кузьминская – сестра Софьи Толстой находилась практически в эпицентре ранней семейной жизни пары, потому что была близка с сестрой, Лев Толстой ее любил полуотеческой любовью и вдохновлялся ею для выведения Наташи Ростова, а в родного брата Льва – Сергея Толстого она сама была сложно и взаимно влюблена.

Отличнейшие воспоминания, которые интересны сразу с нескольких сторон. Во-первых, да, собрание анекдотов о жизни Толстых и об эпохе. Там много очевидной дичи – как, например, на свои детские именины Татьяна ждала подарок от крестной, которая обычно хорошие подарки дарила, и гадала, что это будет: кукла, а то и живой пуделек? Вместо живого пуделька добрая богомольная крестная втолкнула ей в комнату деревенскую девочку и сказала, что вот подарок, будет Татьяне прислуживать сейчас, а потом – в ее собственном доме, когда та выйдет замуж. Ну и все подробности о том, как они организовывали свой непростой быт, одновременно и избыточный, и скудный, как дамы из Ясной поляны выезжали на бал в Тулу (страшно далеко, кстати), как доктор Берс жил с семьей непосредственно в Кремле и обменивался с императором трогательными подарками – табакерками и щенками охотничьих собак.

Во-вторых, что согласуется с основной задачей мемуаров, здесь много, много историй из жизни “живой Наташи Ростовой”, и видно, что Толстой использовал в своем тексте еще больше реальных эпизодов, чем я думала. Он взял не только образ живой и черноглазой девушки-ребенка, которая любит петь, любит русскую охоту, пляшет русскую и так далее. Взято всего еще больше, хотя что-то сама Татьяна могла и подкорректировать в тексте, потому что она явно очень внимательно относилась к тому, чтобы свое место музы Толстого и прототипа одной из самых знаменитых романных героинь навсегда оставить за собой.

Я люблю “Войну и мир”, давно не перечитывала, но вообще прочитала роман столько раз, что помню детально. Толстой собрал изрядную часть истории Наташи из биографии своей своячницы. Важнейший эпизод увлечения Наташи тупым и красивым Анатолем повторяет увлечение Татьяной петербуржского красавца Анатоля (хотя вовсе не князя, а просто человека из приличного общества), который, вот наглец, смотрел ей прямо в глаза и говорил комплименты, пришел в театральную ложу, смотрела прямо в декольте и говорил комплименты, волочился, ухаживал, напросился в гости в Ясную поляну и там едва не сорвал поцелуй в перелеске, когда оба они отбились от группы охотников. После этого прекрасного Анатоля выставили из дома – сам Толстой жестяным голосом сказал ему, что коляска подана и лучше бы гостю уехать. Бежать и венчаться Анатоль из жизни не предлагал, но необъявленную помолвку Татьяны с кузеном – положительным правоведом Александром Кузьминским рассказы самой невесты об этом волнующем случае оборвали. Честно говоря, выводить порочного Анатоля в романе вот прям под реальным именем кажется мне не совсем красивым поступком, но у романиста есть и такая власть над людьми. Взять и на несколько сотен лет припечатать как придурковатого гада, хотя и красивого.

Татьяна, как и Наташа, по-дурацки совершенно травилась от позора неудачного и, в ее представлении, стыдного финала отношений. Правда, не из-за Анатоля, а из-за родного брата Толстого, который за ней года два ухаживал, сделал предложение, но упустил из вида, что сам был уже пятнадцать лет в невенчанном браке, в котором родилось четверо детей, и расставание с той семьей было бы связано с тяжелыми переживаниями и потенциальным скандалом. Женитьба эта была бы сложна со всех сторон – и наличие у жениха первой семьи, и то, что двум родным братьям никак нельзя было жениться на двух родных сестрах, их бы никто не обвенчал открыто. Отец Татьяны, хотя и благословил брак, но откровенно писал, что присутствовать на свадьбе не сможет, потому что это будет стоить ему больших неприятностей, и одобрение венчания Синодом будет возможно только по специальному прошению после появления ребенка – а до этого брак будет не совсем законным, и венчаться придется в глухой деревне в курском имении Толстого. После долгих драм Татьяна разрывает помолвку с нерешительным Сергеем Толстым. Эту историю Толстой разделил между двумя романами – попытку Татьяны отравиться квасцами от стыда двусмысленной ситуации он отдает Наташе Ростовой, а образ старшего брата, женатого без венчания на цыганке, выписывает для Константина Левина в “Анне Карениной”. Там он этого брата еще замаривает чахоткой для полного очищения души. После разрыва с Сергеем Толстым, Татьяна тихо чахнет – как Кити Щербацкая после того, как блестящий Вронский забывает об ухаживании за ней, которому пора бы уже завершиться предложением, из-за прекрасной Анны.

Прелестная сцена объяснения Пьера Безухова с Наташей, когда тот говорит, что да если бы он был не он, а кто-то лучше, моложе, чем он, и, в добавок, свободный, то почел бы за великое счастье и честь жениться на ней, взята из объяснения с Татьяной друга семьи Дмитрия Дьякова, который в тот момент был женат, но сказал, постоянно гостившей в их доме Татьяне, ровно тоже самое. Как мы помним, после этого жена Безухова Элен удачно умирает от инфлюэнции. Вскоре жена Дьякова, Долли (о да, кроткая мать семейства Долли тоже нашла свой приют в “Анне Карениной) скончалась, и Татьяна вместе с Дячковым и его детьми отправилась в Париж. Что-то было у нее непроработанное по отношению к женатым мужчинам. Но, как не намекала ей вся семья, что богатый и взрослый Дьяков будет отличным мужем, она выходит замуж за первого своего жениха Александра Кузьминского. Видимо, по обычаю Толстых, она перед свадьбой дает будущему мужу прочитать свой дневник – который его не слишком радует. А по дороге в церковь Татьяна встретилась с объектом своей несчастной любви – как Кити Щербацкая случайно видится с Константином Левиным по дороге в деревенское имение.

Александр Кузьминский всю эту историю с Наташей Ростовой терпеть не мог, и к Льву Толстому относился холодно, считая его влияние на свою семейную жизнь весьма избыточным.

И тут возникает потрясающе интересный эффект. Воспоминания Татьяны Кузьминской полны расширенных и размноженных описаний событий, часть из которых составляют самые волшебные главы “Войны и мира”. Вся чистая, юная часть книги, когда дом Ростовых полон прелестных девушек и веселых молодых людей – это жизнь дома Берсов, и у Кузьминской такого еще больше: про игры, праздники, целование куклы Мими, воздушные наряды и пение под рояль. Охота в осеннем лесу, объяснения в саду, бал, живые картины, катания на тройке в лунную ночь зимой – всего там еще больше, чем у Толстого, но хорошо и волшебно выходит только у него, не у Кузьминской, у нее это просто миленько. Какой же он был бесконечно великий. Бесстыже втаскивал в свои романы куски чужих жизней, легко клал чужие жизни себе под ноги, а оставил нам такой невероятный подарок.

Книги по теме:

Лаконичная и элегантная новая биография Толстого от Зорина – сам по себе великолепный текст, объясняющий, почему Толстой важен прямо сейчас.

Биографии трех дочерей Толстого в одной книге – чуточку сентиментально, но фактология волшебная, плюс – что редкость – можно узнать, а что было после того, как главные события – в смысле, жизнь Толстого, завершились. А там дочь Саша скачет на коне на помощь раненным в боях первой мировой (и держит в кармане цианистый калий, чтобы не даться живой враждебным курдам), Татьяна припеваюче живет в Риме – и все это весьма увлекательно.

“Бегство из рая” Басинского, практически канон.

“Святой против Льва” – про битву железных старцев. Как практически признанный святым при жизни Иоанн Кронштадский молился, чтобы сатану Толстого скорее забрали черти, а Толстой, кажется, был не в курсе, чертей так и не встретил.

“Любовь и бунт” – все с большим размахом ссорятся, бегают топиться в пруд, уходят в ночь с котомкой и все-все описывают в дневниках.

“Лев против Льва” – лучшая часть книги не про детско-родительские отношения, а как Толстые нафандрайзили почти два миллиона рублей (изрядное наследство Толстого, которое он раздал детям и жене, составило примерно пол миллиона целиком), делали бесплатные столовые и работали по-настоящему хорошо и самоотверженно.

Пакеты для мусора и мусор для пакетов

Страна отходов. Как мусор захватил Россию и можно ли ее спасти

Симпатичная книга на трудную тему, которая в меру развлекает и в меру сторителит читателя. У меня самой на почве генерации мусора есть небольшой невроз, который терзает меня каждый раз, когда я вижу, что через мои руки прошел еще один предмет, который будет где-то лежать ближайшую вечность. Автора это постигло в бОльшей степени, потому что он, кроме мелких понятных вещей типа сортировки провел долгое время в включенном изучении своего и чужого мусора, считал свой мусор, фотографировал, взвешивал и оценивал мусор, нюхал мусор, гостил у людей, которые едят мусор, строят дома из мусора и зарабатывают на мусоре. Вот это подход к нон-фикшену, который я неимоверно уважаю.

Мусор – это не только экономика и технология, но еще и много эмоций. Вообще, идея “чистого” и “нечистого” глубоко укоренена в психике. Это видно в религиозных представлениях, в мгновенной популярности любых идей, что вот еда бывает хорошая и джанк-фуд – мусорная еда, что в человеке накапливаются загадочные токсины, от которых надо “чиститься”. Расхламление стало основным методом наведения порядка, бесконечно идут марафоны “сегодня выбрасываем пятнадцать красных вещей” и Конмари велит выбросить вообще почти все. Простой и эффективный способ почувствовать себя хорошо – это вынести на мусорку большой черный мешок с разными вещами, которые занимают дома место.

Два невроза, в общем – брезгливое стремление к ритуальной чистоте и стыд от своего вклада в разрушение экологии. Оба безнадежные совершенно. Кстати, вот в этой книжке о паразитах есть запомнившийся мне тезис о брезгливости: ее эволюционная задача понятна – чтобы даже голодные люди не ели опасную дрянь, но, как и многие эволюционно-обусловленные склонности, она здорово мутировала в культуре. Отвращение к испорченной еде и потенциальной заразе трансформировалось в неприязнь к больным и слабым, а еще повышенная брезгливость хорошо коррелирует с консерватизмом и приверженностью к традиционным ценностям. Мне это кажется очень верной идеей. Многие заметно архаичные в своем сознании люди, встречавшиеся мне, крайне любят слово “почистить”, протирают столовые приборы в ресторане салфеточкой и любят брать каждый раз новый одноразовый стаканчик. Не знаю, как у них с сортировкой мусора, было бы интересно уточнить. Но мне кажется, что это два противоположных совершенно типа – “брезгливые и консервативные”, которые ради чистоты своего дома покупают сто разных одноразовых тряпочек (круто же подтереть и сразу выбросить) и стремящихся пользоваться тем, что можно один раз первым использовать и, опять-таки, выбросить и “совестливых эко-осознательных”, мучительно прикидывающих грядущее тысячелетнее путешествие ватной палочки, стаканчика для кофе и пары кроссовок.

Вина, стыд, брезгливость – вот это все нагружает проблему мусора так, что на нее смотреть больно. А пока не посмотришь спокойно и прямо, ничего не решится. И вот это перемещение проблемы из общего слепого пятна в зону видимости кажется мне еще более важной историей чем, например, организация механического раздельного сбора, который легко превращается в профанацию и заставляет отшатнуться от любой активности по решению вопроса.

Книжка как раз на это работает. Сила взгляда, сила знания о чем-то – это магия. Автор рассказывает, и преувлекательно, что именно происходит с слоями мусора на полигоне. Там большая и страшноватая химия с микробиологией, вырабатывается адский свалочный газ, собирается черный субстрат. Как именно можно построить этот полигон, чтобы потом его законсервировать и сделать горнолыжный склон.

Как всякая эмоционально и политически заряженная тема, мусор еще и притягивает к себе разные серебрянные пули. Вот, например, мусоросжигательные заводы и великая байка о том, что Швеции уже не хватает своего мусора сжигать, и она чужой завозит. Ну круто, только сжигание мусора – это не волшебное преображение в очистительном пламени, а превращение в еще более токсичные отходы, которые вообще непонятно, куда замуровывать. Общая масса вторичных отходов от деятельности завода составвляет не менее 70% от начальной массы. Только вдуматься: собирать, везти и жечь мусор, чтобы уменьшить его на треть. Даже, если считать только золу, останется две трети массы. Интересно, что мусоросжигательные заводы стали символом прогрессивной работы с отходами – какая-то здесь есть первобытная идея, что огонь уничтожит любую скверну. Контейнеры для сброса вещей на утилизацию в сетевых магазинах – тоже игра, потому что бОльшую часть из них утилизировать невозможно: там или картинка напечатана такими пленками, которые не оторвешь от ткани, или застежки вшиты, или синтетика, которая не перерабатывается в принципе. Хлопковая сумка для походов в супермаркет почти всегда хуже пакетов.

Все, что связано с мусором, это еще и большие деньги. Огромный бизнес с большим потоком неучтенных средств и госсубсидий одновременно. Вот это увеличивает количество мифов и легенд многократно, потому что мифы и легенды выгодны. Тем, кто занимается страшноватым мусорным бизнесом, выгодно, чтобы внимания на них обращали как можно меньше, а мусорили как можно больше. Тут огромный конфликт интересов, потому что, чисто теоретически, после знаменитой “мусорной реформы” усилия операторов должны быть направлены на сокращение загрязнений, но выгодней для них как раз обратное.

И поэтому тоже лучшее, что можно сделать для общего спасения – это не отворачиваться и обращать внимание. Решения проблемы сейчас нет. Ну вот нет никакого хорошего выхода, не придумали. Но его можно найти, вопрос концентрации. Пока не вывели бактерии, способных питаться пластиком, или еще чего, остается делать три простые вещи – 1) тупо меньше покупать ненужного 2) побольше всего использовать много раз. Да если каждый пакет будет использоваться два раза, а не один, то пакетов понадобится в два раза меньше – а это колоссальный результат. 3) все, что можно, перерабатывать. Сдавать технику, алюминиевые банки на переработку. Пищевые отходы, по возможности, компостировать – кажется, что яблочный огрызок штука безобидная, но именно пищевая органика, попадая вглубь мусорного полигона, становится пищей для анаэробных бактерий и превращается в ядовитый и вредный свалочный газ.

А бактерии эти, которые могут пластик есть, может, лучше и не выводить.

Для связности: отзыв на книгу о мировой экономике вторичного потребления: как через континенты и океаны перевозят старые машины, ноутбуки и одежду, и как трудно продать хоть кому-нибудь резной шкаф.

На уме бабло, на душе тепло

An Ugly Truth: Inside Facebook’s Battle for Domination

Главное УТП этой книги состояло в том, что авторы провели сотни интервью с бывшими и нынешними сотрудниками Facebook, гарантируя им полную конфиденциальность. К сожалению, эта огромная работа не очень повлияла на текст – там и сям встречаются мелкие бытовые инсайды, кто на каком диванчике сидел в ходе большой закрытой встречи, как коллектив компании четко разделился на “людей Зака” и “людей Сэндберг”, но в целом описывается некая обобщенная история, большой сюжет развития копании в последние пять лет.

Величие Facebook, конечно, в том, что он и технологичный, и растет, и зарабатывает. Не рост ради роста, не обещания когда-нибудь покорить мир, а редкий пример, когда все уже произошло. Лучшим решением в истории компании было пригласить в нее человека, который уже построил одну систему контекстной рекламы, чтобы повторить это для фэйсбука – Шерил Сэндберг смогла развернуть всю эту довольно хитрую конструкцию, соединяющую миллионы рекламодателей, больших и маленьких, маникально накапливаемые платформой пользовательские данные и удобный способ сборки рекламного блока. Денег это приносит по-настоящему много. Проблем тоже.

Основная проблема, конечно, в том, что для улучшения основного показателя работы системы – длительности пребывания пользователя в приложении или на сайте – используется самый оптимальный на сегодняшний день принцип “показывать ему больше такого же, как он уже посмотрел”. В общем случае это неплохо работает, но для многих групп пользователей алгоритм быстро формирует “кроличьи норы”, который утаскивают человека в мир, целиком состоящий из одной-единственной темы. Иногда это срабатывает мгновенно – стоит кликнуть на рекламу инфобизнеса, как очень быстро вся лента фэйсбука превратится в один сплошной мотиватор немедленно заработать миллионы, продавая свою экспертность. Но это еще ничего на фоне других агрессивных тем – антивакцинаторства, радикальных политических идей, в самом жутком случаи из истории фэйбсбука – так и вовсе геноцида.

И понятно, что этой особенностью начали пользоваться. Все помнят кейс Cambridge Analytica, о нем есть несколько отдельных увлекательных книжек, обзор одной из них – здесь. Еще до CA свеженанятый главный безопасник Фэйсбука обнаружил, что на платформе действует много, тысячи и десятки тысяч, аккаунтов, которые распространяют ложные новости, собирают аудиторию и явно вредят. По не вполне ясной мне причине эти аккаунты сразу объявили Russian Hackers. По некоторым были очевидно российские следы – IP, оплата рекламы картой российского банка, что-то еще такое, но не то что бы все вручную проверяли. Самая же потрясающая часть этой истории состоит в том, что безопасник страшно долго мыкался со своим отчетом по вице и замам, так и не добравшись до первых лиц, пока ситуация не бомбанула. Стоило его, такого дорогого и уважаемого, нанимать тогда.

БОльшая часть книги выстроена вокруг таких корпоративных историй – как руководители высокого уровня сражаются за власть и влияние внутри компании, а на фоне набухает очередная проблема мирового масштаба. Это очень интересно, но тут на первый план выходит основной недостаток книги – ее невероятно поверхностность там, где ожидалась бы глубина за счет этих сотен живых интервью. Даже следов особо не видно.

А так ничего книга, заставляет задуматься, как иногда дела наших рук становится невозможным удержать в руках.