Tag Archives: биографии

Психобол

The Undoing Project: A Friendship that Changed the World

Автор знаменитого “Манибола” частично пересказал знаменитый “Думай быстро, думай медленно” Каннемана, добавил отдельную главу о своем же “Маниболе” и биографию трудового тандема Каннемана и Тверского. Но, в целом, это вполне себе ок книжка. Для меня еще и идеально скомпоновалась с Homo Deus, который я сейчас слушаю – там есть прямые цитаты из Каннемана, подтверждающие общую мысль о заведомом несовершенстве человеческого разума.

Они выяснили много поразительных вещей, которые говорят одно: ограничения человеческого разума не столько в его недостаточной мощности – типа неспособности просчитать все комбинации в шахматной партии, сколько в системных ошибках. Поскольку эти ошибки люди совершают массово и типизированно, то речь идет уже о закономерностях, с которыми можно работать. Закономерности работают для всех: и люди, прошедшие университетский курс матстатистики и теорвера неверно оценивают вероятности в быту, врачи откровенно контр-логично ставят диагнозы, все подряд склонны считать хорошими потенциальными офицерами людей, которые просто похожи на хороших офицеров.

Или вот отличное: человек оценивает болезненность перенесенной процедуры любой только по пиковому уровню боли и по ощущениям в самом конце. То есть, если нужно кого-то пытать так, чтобы он запомнил все как нечто ужасное, стоит обращать внимание на эти два параметра. Или вот: человек обычно не может предугадать, что доставит ему радость и удовольствие. Существует неизбежный разрыв между идеей приятного и переживанием приятного, поэтому, например, так называемые отпуска обычно состоят из довольно малоприятных событий (перелет, ожидание, обгорели, укачало, натерло, купили благовония на рынке), а в сознании они отмечены как что-то хорошее. В общем, пора перестать отлынивать и прочитать думай-быстро-думай-медленно.

Вот что в книге плохо раскрыто, так это тайна совместной работы двух мощных умов – Тверского и Каннемана. Ну проводили они вместе часы, разговаривали, Каннеман было больше генератором идей, а Тверски – развивал их и продвигал хорошо. Потом разошлись, потом рассорились, когда Тверски узнал, что осталось жить пол года, снова начали общаться, и нобелевская речь Каннемана посвящена ему.

Не впечатлилась, в общем.

 

Этот день и есть жизнь

“Астрид Линдгрен. Этот день и есть жизнь”, Йенс Андерсен

Автор книг, читанных в детстве, кажется такой полуродительской фигурой – сверхсуществом вне времени. У меня до сих пор было очень смутное представление, в какое примерно время жила Астрид Линдгрен, чем она вообще занималась, кроме своих книжек. Сейчас “Пеппи длинный чулок” и “Эмиля из Ленинберги” вернулись в мою жизнь, нисколько не потеряв в увлекательности за все эти годы, поэтому биографию Линдгрен я даже ждала. Странно, что абсолютному идолу детской литературы посвящено так мало книг. На Амазоне я нашла только издание военных дневников, и то в бумажном виде. Думаю уже заказать, там в корзине накопились бумажные книги, которые я хочу иметь – “Дом листьев”, несколкьо детских, инфографика про космос, биография Гауди, загадочно существующая только в бумажном формате.

Новая биография швецкого автора о швецком же суперписателе, на самом деле, совсем скучная. В ней забавно отразилась национальная оценка Линдгрен – там больше всего ценят Пеппи, слегка порицая социопатического Карлсона. И любят совсем неизвестную у нас книжку “Мы – на острове Сальтрока”, о которой я вообще никогда не слышала. Вообще, маловато о самом творчестве и его предпосылках: ну отражение детства, проведенного в маленьком-маленьком городе, ну всегда любила писать и сочинять, ну дочке, лежащей в жару, начала рассказывать о волбшебной девочке Пеппи, которая живет сама по себе.

Между тем, жизнь у Линдгрен была не то что бы очень драматическая, но интересная. Совсем юной она завела роман с владельцем газеты, в которой работала, и родила сына – мальчика пришлось три года воспитывать в датской приемной семье. Был в Дании такой бизнес – передержка незаконнорожденных детишек из Швеции (стоимость содержания ребенка на полном пансионе составляла 60 крон, при том, что Астрид зарабатывала в конторе 150 крон, а билет Стокгольм-Копенгаген-Стокгольм стоил 50 крон. За ребенка платил отец Ларса). Владелец газеты (весьма обеспеченный человек, в нынешних масштабах – мультимиллионер) развелся со своей первой женой и начал обставлять квартиру для юной Астрид, но та поняла, что недостаточно любит этого человека, чтобы выйти за него замуж и растить пятерых детишек в компании со своим. Лет пять были трудными, а потому будущая писательница вышла замуж за мужчину, который точно также ради нее развелся с первой женой, и зажили они вполне прекрасно.

Муж Линдгрен в конце жизни начал основательно пить, отчего и умер совсем рано, в военные годы чуть не ушел к другой женщине, но, в общем, тоже был славным человеком: с годами сделал хорошую карьеру, а в молодые годы, как вспоминала их с Астрид дочь, мог уйти за новым костюмом, а вернуться с иллюстрированным двухтомником Андерсона.

Простое детство, скудная юность, вполне комфортные молодые годы и богатство к зрелости – отличная траектория, на мой взгляд. “Пеппи Длинный Чулок” принесла Линдгрен настоящие деньги – тиражи были отличные, книжку быстро начали ставить как пьесу, читать по радио – Пеппи была, как “Звездные войны”. Линдгрен очень много работала всегда – редактором в своем же издательстве (маячил вопрос о конфликте интересов популярного автора, который также еще сидит на потоке рукописей), писала книги, сценарии, мелкую форму разную, вела общественную деятельность. Общая сумма, потраченная ею на благотворительность, приближается к 10 миллионам современных шведских крон, чтобы это не значило. И великолепные иллюстрации “Хоббита” Туве Янсон – тоже ее рук дело, это Линдгрен заказала работу, издание сначала стало провалом, а потом – вершиной.

В войну тоже интересно было – Линдгрен работала “аналитиком” – занималась военной цензурой корреспонденции, то есть, целыми днями сидела и читала письма. Этот опыт невидим в ее книгах явно, но, как-то должен сказываться. Военные дневники, и правда, надо почитать – там газетные хроники перемешаны с личными комментариями и чисто дневниковыми записями, но готовилось все, если не под печать, то для последующего чтения другими.

Байка про переписку с Герингом (!) и то, что Карлсон – это Геринг никак в книжке не освещен, но на пособницу фашистов Линдрнен не похожа (опять-таки, дневник надо купить и прочитать). Зато Пеппи – это Супермен, Линдгрен сама так писала:

Пеппи — внезапное озарение, экспромт. Хотя, конечно, она с самого начала была маленьким Суперменом — сильная, богатая и независимая

Это забавно очень пересекается с идеей Дмитрия Быкова, что Карлсон – это Супермен (а до того – Демон). И интересно, что нам кажется, будто Карлсон или Пеппи были ДО Супермена, и Супермен как-то новее, хотя, на самом деле, Супермен случился раньше, и правильная последовательность в метафоре Быкова будет Демон-Супермен-Карлсон.

Еще сказочница была красивой и элегантной:

и смелой, и веселой, и предприимчивой. Настоящая биография Линдгрен еще не написана, ждем.

Повстанцы против Империи: бесконечная история

“Вилы” Алексей Иванов

Безоговорочно увлекательная история России, для которой пугачевский бунт – только способ рассказа, потому что повествование уходит далеко назад, забегает вперед, а события 1773-1775 годов концентрируют в себе то, что было до и после*. Я под впечатлением. Мне еще после биографии Ивана Грозного хотелось почитать о том, что там было на территории от Поволжья и до далеких морей. По неграмотности кажется, будто по холодным рекам только полудикари рыбу ловили, а там же клубилась жизнь, не менее изумительная, чем в средневековой Европе, разве что мне менее известная. Иванов в “Вилах” все это удивительное щедро поставляет:

Хо-Урлюк сплотил волжских калмыков в кочевое Торгоутское ханство.

Сибирский царевич Девлет-Гирей – забытый злой гений России. в XVII веке он устроил грандиозную «сетевую войну», координируя десятки восстаний инородцев от Тобола до Терека.

Пространства между нижней Волгой и нижним Яиком фантастичны, как на Венере. Почти пустыни, они всегда были обитаемы. Здесь над такырами мерцают призраки былых государств: Хазарского Каганата и Ногайской Орды, Астраханского ханства татар и Торгоутского ханства калмыков, Букеевской Орды казахов…

Иванов в “Вилах” добивается поразительно действенной композиции: каждая маленькая главка устроена совсем просто, как правило это рассказ об одной из многочисленных схваток крестьянской войны, жизнеописание кого-нибудь из не менее многочисленных героев или история локации. Гладкие главки удерживаются в одну большую работу двумя крепежами: преломлением бунта в разных российских мирах – рабоче-заводском, казацком, крестьянском – и пространственной картинкой, где совершенно беспорядочный бунт зажат между ледяными в своей рациональности столицами и таким же высчитанным промышленным Уралом. Наглядеться невозможно, оторваться невозможно, – я бы такого еще столько же прочитала.

Десятки историй: про печальную судьбу настоящей капитанской дочки и ее маленького брата, про храбрых монахов, которые ответили на ультиматум пугачевцев отличнейшим издевательским письмом и не сдали Далматову обитель, про ирбитское ополчение на злобе и упорстве отбросивших мятежников, про авантюриста купца Долгополова, стребовавшего сначала должок мертвого царя с царя-самозванца, а потом с Екатерины II – денег на подкуп казаков, чтобы те выдали Пугачева.

Что еще здорово – обычно история бунта выглядит беспросветно унылой в своей жестокости и бессмысленности: было всем так плохо, что начали против себя же воевать, а потом кого разогнали, а кого казнили, но ничего не изменилось. А “Вилы” – вполне жизнеутверждающая книга. Она не про Арканар, а про страну, где за несколько лет поднимают могучую заводскую индустрию, льют отличные пушки, возводят линии крепостей – сотни и сотни крепостей, хитро и дальновидно строят отношения с местными племенами, даже не без гуманности. И мятежники тоже получили свою долю милосердия – при том, что бунтовало больше 100 000 человек, к смертной казни приговорили 324 человека, потом Екатерина II смягчила наказание всем на следующее по степени. Пугачеву сначала отрубили голову, а потом четвертовали – чтобы не выглядеть перед Европой варварами, усмиряющие дикий бунт эпической жесткостью, конечно, но все равно хорошо.

После чтения страшно хочется путешествовать по России, как Пушкин ездил, чтобы написать свою “Историю пугачевского бунта”, и по землям забытых ханств – к Уралу, за Урал. У нас, правда, так сложилось, что следов давней истории мало и для восприятия остатков нужно существенно подготовиться умом. Я несколько раз основательно объезжала Приволжский федеральный округ – ровно пугачевские места. А ничего же не видно, если специально не искать. Поля сражений порасли многоэтажками, крепости перекрыты чем-нибудь новым или в землю ушли. Только горы и степь примерно такими же остались. С другой стороны, из того, что поражает сразу и безулословно, я помню только Айя-Софию и Кельнский собор.  Все остальное требует внутренней работы, чтобы осознать значение и древность. Однажды надо будет взять в аренду крепкий автомобиль и поездить, посмотреть, потому что странно же жить здесь и не знать, как все на самом деле выглядит.

*Похожий прием использует Мэри Берд в S.P.Q.R., рассказывая об истории Рима через фокусную точку борьбы с диктатором Каталиной, в которой находятся самые громкие имена – Цезаря, Цицерона, Помпея. Книжка про Рим недавно вышла на русском языке под названием “S.P.Q.R”, очень рекомендую, хорошая.

Рукою великанши

Пациент Г.М.

Patient H.M.: A Story of Memory, Madness, and Family Secrets

Реклама обещает, что это – Оливер Сакс пополам со Стивеном Кингом. Ну, почти. Это книжка “четыре в одном”: про историю психорирургии и вообще лечения душевнобольных в США, про историю изучения органической основы человеческой памяти, про развитие медицинской этики и бонусом – семейная история, как дедушка автора, похоже, сделал бабушке автора лоботомию.

Дедушка автора был знаменитым нейрохирургом, который, кроме прочего, всерьез занимался психохирургией – то есть, коррекцией душевных болезней скальпелем. Еще он был слегка сверхчеловеком: гонял на дорогих спортивных тачках, участвовал ради шутки в корриде, собирал умопомрачительные докторские вечеринки. На одной из таких вечеринок он решил покатать коллегу на новом мотоцикле, в результате чего на дедушку приземлился этот мотицикл вместе с коллегой. К счастью, вокруг была толпа хирургов. К сожалению, один из этих хирургов был соперником дедушки – и дедушка не сразу поверил, что ему действительно нужно удалять раздавленную селезенку, поскольку оперировать должен был соперник, и как-то это страшновато. Убеждали всем консилиумом, и потом друг-соперник пришел к отходящему от наркоза пациенту с банкой формалина, в которой плавал раздавленный орган: ха-ха, кто был прав. Долго еще тот второй хирург хранил эту банку в своем кабинете с подписью “Раздавленная селезенка Бешеного Билла”.

Такой отличный доктор. И, в отличие от коновала Вальтера Фримана (главного адепта лоботомии в США, который покалечил несчастную Розмари Кеннеди в числе еще тысяч женщин) делал все профессионально. Но тоже сотнями и сотнями. Однажды его пациентом стал вполне душевноздоровый молодой мужчина, страдавший от тяжелой формы эпилепсии. Доктор проделал два небольших круглых отверстия по бокам черепа, обнажил ткани мозга. Не увидел ничего сколько-нибудь подозрительного – нормальный мозг на вид. Но где-то в этом мозгу таился очаг болезни, поэтому он на всякий случай удалил много чего кусками. После этого пациент Г.М. остался при своей эпилепсии и потерял способность запоминать события, произошедшие после операции: даже не как в кино “Пятьдесят последних поцелуев”, где героиня помнила весь день, пока не заснет, а хуже: пока концентрируется на чем-то помнит, как только отвлекся – все, забыл.

При том, что Г.М. изучали постоянно и накопили тонны скриптов интервью, результатов разных опытов и экспериментов – Г.М. был одним из наиболее изученных людей в мире во всех отношениях, особо великих открытий с ним не сделали. Сотни статей написали, много чего узнали, но вот прямо прозрения не наступило. Главное, что удалось понять, стало результатом интересного наблюдения: Г.М. забывал все, как золотая рыбка, но сохранял возможность накапливать некоторые умения. Например, в задачах типа “нарисуй геометрическую фигуру, глядя на перо в зеркало” он постепенно совершенствовался, хотя каждый раз ему казалось, что он выполняет это задание впервые. В результате было введено различение между эпизодической памятью – запоминанием сюжетов и историй из жизни, а не просто фактов, и семантической – компедиумом отдельных друг от друга фактов, источник которых уже и неизвестен человеку: Париж – столица Франции, уран радиоактивен. Г.М. хорошо помнил такие штуки (и вообще имел очень высокий IQ. Возможно, потому что никогда не скучал и не отвлекался во время тестов на IQ, все же такое новенькое), тогда как именно истории, связности событий ему не давались. Считается, что с годами у всех людей эпизодическая память переходит в семантическую: яркие жизненные сюжеты постепенно линяют до простых фактов родился-женился. Это все, конечно, тонкие наблюдения, но не прорыв в понимании сути памяти.

Автор книги встретился и с “современным Г.М.” – молодым человеком, у которого опухоль разрушила примерно теже отделы мозга, который страдал от похожих симпотомов. Жалко, что этому юноше в книге посвящено так мало места – очень уж интересно, как он компенсировал свою проблему. Например, Г.М.2.0 постоянно ходит с смартфоном и фотографирует все, чтобы как-то поддержать связность своей жизни. Он водит машину с навигатором. В доме у этого пациента установлена система видеонаблюдения, чтобы защитить его от мошенников – некоторые знакомые (!) “одалживали” у парня деньги снова и снова, пользуясь тем, что он все равно забудет. Г.М.2.0 даже читает новые для себя книжки: каждые несколько страниц делает пометки на полях с кратким итогом, что там случилось.

По смешному совпадению, как раз, пока я читала эту часть Patient H.M. коллега рассказала мне (вне всякой связи абсолютно) историю из жизни знакомых: там бабушка, страдающая от серьезного ухудшения памяти, очень любила Санта-Барбару и после каждой серии писала подробный рекап, чтобы в следующей серии улавливать нить событий. Тогда, правда, еще не знали, что это рекап, и через двадцать лет их будут писать вполне себе молодые и модные люди. История заканчивается грустно: кто-то из родственников выбросил все бабушкины тетрадки с конспектами, и она не смогла продолжить смотреть сериал, потому что включиться в него с середины, не зная, кто на кому там кто, оказалось непосильным.

Вот этот момент – с реальной ценностью исследований Г.М. остается неясным. Шестьдесят лет беднягу обследовали со всех сторон, проводили эксперименты и писали сотни статей. Мне кажется, там может все построено вокруг грантов и академических карьер, а не реальным научным поиском. Одним из двух главных в мире специалистов по Г.М. по случайности стала бывшая соседка семьи автора Сьюзан Коркин, которую он знал как подругу своей матери. Когда автор решил начать свою большую журналистскую карьеру, он предложил редактору Эсквайра историю, которая была бы одновременно и острой, и захватывающей, и глубокой, и связанной с его личной судьбой: историю знаменитого пациента Г.М., который стал таковым после операции деда. Редактор горячо одобрил, автор обратился к Коркин, которая сначала не ответила ничего, потом сказала, что заявку на статью надо немедленно отобрать, потому что никаких встреч с Г.М. не будет никогда, никакой информации, ничего, спасибо-пожалуйста.

Не то чтобы автор в чем-то обвиняет Коркин напрямую, но описывает ее как довольно вздорного карьериста от науки. Она долго уворачивалась от встречи, не давала встречаться с самим Г.М. объясняя это защитой тайны личности, которую автор довольно легко раскрыл, сопоставив обрывочные сведения из сотен статей о герое. Самое вопиющее – уже после смерти Г.М. и перед собственной отставкой Коркин отправила в шредер тонны сырых материалов исследований: все эти расшифровки интервью, отчеты об экспериментах – все. Что-то здесь нечисто, как мне кажется.

Коркин пыталась создать светлый образ Г.М., описывая его как просветленного, человека, живущего здесь и сейчас, в моменте, не отягощенного мыслями о прошлом и будущем. На самом деле, конечно же, это было не так. Г.М. был очень несчастен. Отрочество и юность он страдал от жестоких приступов эпилепсии. Всю свою длинную жизнь (1926-2006) провел в лимбо беспамятства. Страдал от приступов ярости, болел, ужасная судьба у человека.

Уровень медицинской этики в этих всех исследованиях – ну эээ. Во время операции в мозгу Г.М. остались металлические скрепы, которыми док зажимал сосуды. Точный состав сплава был неизвестен, поэтому МРТ мозга было рискованным мероприятием: если скрепы обладали бы магнитными свойствами, то они могли бы устроить торнадо в черепе, другой вариант – они могли бы просто очень сильно нагреться, что тоже не здорово. Но исследователи такие: а давайте попробуем, скорее всего, нейтральные там скрепы. Обошлось.

Отдельная трагикомедия разыгралась вокруг мозга Г.М. когда он скончался в 2006 году. Коркин протолкнула идею с опекуном Г.М., слегка наврав, что этот человек – ближайший живой родственник пациента, хотя у того были в живых кузены и поближе, который подписал информированное согласие на донацию покалеченного мозга Г.М. в интересах науки. Сразу после смерти пациента его мозг извлекли, положили в чемоданчик, и Коркин (работающая в MIT) передала его хирургу Аннеси для последующей препарации в Калифорнийском Университете. Хирург четыре года делал срезы, обнаружил, что в у Генри была в ходе той давней операции повреждена еще и лобная доля мозга  в левом полушарии. Это открытие здорово подорвало всю предыдущую научную работу, поскольку она делалась в предположении, что у пациента лобные доли остались нетронутыми. В результате за обладание этим покалеченным много раз мозгом разыгралась длинная юридическая война между Масачусетским институтом, которые вел исследования еще живого Г.М. и Калифорнийским университетом, в результате которого Калифорния проиграла.

И о бабушке с дедушкой. Еще один сюжет книги – это история психиатрического лечения в США. Однажды бабушка героя, мать троих маленьких детей и жена преуспевающего хирурга, начала слышать голоса и испытывать приступы неконтролируемой памяти. Дедушка отвез ее в дорогую клинику, где – нейролептиков тогда еще не придумали – практиковали методы лечения, прямо вдохновленные экспериментами над людьми в фашистских лагерях смерти. Так в научной статье о воздействии длительного экстремального охлаждения и написали сами же автора метода. Гипотермия, гипертермия, электрошок, все такое. Ни одного доказательства, что это работает не было, но надо же что-то делать.

Бабушку лечили-лечили, история болезни, которая попала в руки автора была явно неполна, поэтому всю картину восстановить невозможно. Через многие годы она вышла из лечебницы, превратившись из веселой путешественницы в свою же тень. Но жила воплне полноценной жизнью. Однажды, когда все трое детей уже начали учиться в колледжах, она поехала в Неваду, зашла в контору, специализирующуюся на скоростных разводах, заполнила документы и оставила дорогое обручальное кольцо в специальной коробке, которую жулик-юрист поставил, чтобы таким образом слегка обирать нервных разводящихся. Переехала в Нью-Йорк, устроилась на работу ассистентом в рекламном агентстве, потом получила дополнительное образование и преподавала в школе для умственно-отсталых детей. Непонятно, оперировал ли ее муж – документов нет, спросить уже некого. Коллеги доктора считают, что он вполне мог помочь несчастной жене и сделать ее более контролируемой. Тем более, что док был штатным нейрохирургом в той самой лечебнице и оперировал нон-стоп. Однажды он даже “соревновался” с Вальтером Фриманом, но это уже другая история.

Очень захватывающе.

Также можно прочитать:

  • Про “Вечную жизнь Генриетты Лакс” – как девушка-журналистка начала изучать биографию женщины, чьи раковые клетки стали основой “бессмертной” клеточной культуры, а в итоге практически усыновила всю ее огромную бедную семью. Мощное высказывание на тему медицинской этики.
  • Про “Розмари. Дочь семьи Кеннеди, о которой не говорили” – как младшая сестра Президента Кеннеди писала с ошибками, шумела в обществе и интересовалась мальчиками, и поэтому ей сделали лоботомию. Зато потом Кеннеди много занимались правами душевнобольных.
  • Про “Далеко от яблони”. Никто не может иметь со мной дело и увернуться от рассказа об этой книге. Великая история примерно обо всем – о родительстве, смерти, возможности любить безнадежных людей, принципиальной ограниченности человеческой жизни.
  • Про “Элизабет пропала” – ужасно грустный детектив – не детектив, как старушка в маразме пытается разобраться, куда делась ее лучшая подруга Элизабет, но узнает нечто другое. А потом все равно забывает, потому что маразм.
  • Про “Как быть смертным” – хирург сообщает, что мы все обязательно умрем, и лучше бы это сделать дома в окружении рыдающих родственников, а не на больничной койке. Оно и нагрузка на систему здравоохранения меньше, и всем приятней. Очень хорошая книжка, чего это я.
  • Про сборник эссе Терри Прачетта. Сначала идут веселые эссе про лысину и шляпу, а потом все больше про жизнь с тем самым немцем, от которого все без ума, и право на эвтаназию.
  • Про “Похороненный великан” Исигуро Казуро. Тоже про потерю памяти и старость, но так художественно и изощренно, что ближе к концу читатель чувствует себя совершенно выпотрошенным (примерно как казуровские же клоны после третей выемки), а потом автор разворачивается и делает контрольный в голову, потому что все намного хуже, чем можно было предположить. В общем, пока световой день не нарастет хотя бы до двенадцати часов, не читайте.

Чтобы вы там не подумали, я НЕ подбираю себе нарочно книжки про старость, смерть и лоботомию. Так получилось.

Шесть сестер

The Six: The Lives of the Mitford Sisters
The Six: The Lives of the Mitford Sisters

Дослушала огромную биографию шести сестер Митфорд. О них есть много статей, в том числе, на русском языке, потому что биография четверых из шести – это невероятные сюжеты, которые невозможно пересказать коротко. Лонг стори шот: в не очень богатой аристократической семье (они были знатны еще до того, как бастард Вильгельм приплыл на остров) было шесть красивых дочерей и один сын, в том числе, две нацистки, одна коммунистка, герцогиня и богачка, автор бестселлеров и просто тетушка, которая удачно развелась с мужем и разводила овец в деревне.

Это какой-то абсолют сюжетности: все связано, все через край. Самая красивая из сестер, богиня Диана, рано вышла замуж за отличного богатого аристократа, который боготворил ее, а потом влюбилась в фашиствующего лорда Мозли, бросила своего лорда и ушла к нему, и познакомилась с Гитлером, которого находила абсолютно очаровательным (и называла ласково Гитти), а потом за это все провела несколько военных лет в тюрьме, в ужасных условиях, потом разделила со мужем остракизм, лорд Мозли изменял ей и слегка издевался, но она до конца его странной жизни была самой преданной женой на свете.

Юнити родилась в канадском городе Свастика, а ее второе имя было – Валькирия. Официальное вполне имя, родители так назвали. И сама была – огромной крепкотелой валькирией. Юнити страстно влюбилась в третий Рейх в целом и в Гитлера лично, вошла в ближний круг фюрера. Когда Германия объявила Великобритании войну, пыталась застрелиться из пистолета, который Гитлет ей подарил, но выжила (фюрер навещал в больнице и оплачивал счета), страдала от последствий ранения в голову, пулю так и не достали, через восемь лет умерла от менингита на руках у матери.

Писательница Нэнси создала базовый миф о сестрах Митфорд – в ее романах они же примерно и описаны, романы были очень популярны (надо будет прочитать хотя бы “Любовь в холодном климате”), имела ужасно неудачную семейную жизнь, не могла родить ребенка, в чем обвиняла мать – якобы в детстве у них была горничная с сифилисом, которая заразила Нэнси. Во-многом поспособствовала длительному и печальному заключению Дианы: в разговоре с следователем не только не выгораживала сестру, но и сообщила, что она – крайне опасный человек, и что ее отношение к нацизму гораздо глубже простой симпатии. В итоге Диана, мать четверых детей на тот момент, совсем маленьких, просидела в достаточно отвратительной тюрьме несколько лет.

Впрочем, еще одна из сестер – коммунистка Джессика тоже требовала как можно более длительного срока для Дианы и ее мужа и страшно возмущалась, когда их освободили. Джессика сбежала из дома с женихом совсем юной, много-много лет не появляась в семье, жила в Америке, потеряла первого ребенка (и потом еще одного), потеряла первого мужа – он был военным летчиком и пропал без вести во время боевого задания. Когда Черчилль приезжал с визитом в США, она встретилась с ним в Белом доме (просто позвонила по телефону и пришла, эпоха невинности), он выдал ей помощь в 500 долларов, на которые Джессика купила пони для дочки друзей, а остальное пожертвовала на нужны компартии. Но потом она написала книжку American Way of Death, где громила жирную, пошлую и аморальную индустрию похорон – с этим всем вымогательством денег на бальзамирование и шикарный гроб с кистями. Книжка, во-первых, сильно повлияла на американское общество – доля кремаций сильно увеличилась, эта же книжка здорово вдохновила веселую гробовщицу на ее книжку и канал про ремесло, во-вторых, бестселлер сделал Джессику весьма обеспеченной женщиной.

Одна Дебора не ходила по краю – вышла замуж за герцога и вела почтенную герцогскую жизнь. Танцевала с Джоном Кеннеди, когда он был еще просто сыном посла США в Великобритании. Вполне вероятно, что она встречалась со всеми героями истории другой большой семьи, в том числе, Розмари Кеннеди. Один круг, одни вечеринки и развлечения. Вообще, трудно не сравнивать Кеннеди и Митфордов: две когорты удивительно блестящих детей, два набора экстремумов: слава и богатство, смерти и несчастья. Правда, Кеннеди еще продолжаются, а у Митфордов все закончилось – единственный сын семьи погиб на второй мировой (из-за симпатий к немцам попросился на японский фронт, где и получил смертельное ранение). Но там еще старшая ветвь семьи есть, так что род людей, которые помнят своих предков со времен Эдварда Исповедника.

Такая история, что любой сериал разорвала бы: слишком концентрировано. Мне кажется, что в Даунтонском аббатстве есть очевидное влияение истории сестер Митфорд. Все шестеро туда просто не поместились бы, да и биографии у них слишком грустные для костюмного сериала. Но – отнесенное относительно жизни шести сестер на одну войну назад – Даунтонское аббатство все равно ссылается на них. Отношения красивой Мэри и пишущей статьи Мэри – это отражение куда более драматичной динамики между ослепительной Дианой и писательницей Нэнси. Борец за права рабочего класса, сбежавшая с женихом-социалистом из дома Сибил очевидно вдохновлена Джессикой.

Много у них там, в Британии, разных знаменитых сестер! Бронте-Беннет-Кроули-Митфорд.

 

Ребенок Розмари

Rosemary: The Hidden Kennedy Daughter

Rosemary: The Hidden Kennedy Daughter by Kate Clifford Larson

Теперь я поняла, что так сильно увлекает фанатов истории семьи Кеннеди – это как Тюдоры, только хорошо отдокументированные.

Это сборище абсолютно потрясающих сюжетов, которые, кроме прочего, открывают глубины средневековой дикости в еще совсем недавнем прошлом. Казалось бы, Джек Кеннеди – не так же давно был, вот карибский кризис, Мэрилин Монро, все такое. Но вот мать будущего Президента Роуз Кеннеди (в девичестве Фитцеральд) не смогла получить серьезное образование, потому что ее отец баллотировался в мэры, и учеба его дочери – ирландской католички – в протестантском женском колледже, а других в округе не было – повредила бы кампании. Которую он и так, впрочем, проиграл. В итоге Роуз вышла замуж за Джозефа Кеннеди – трейдера, удачливого инвестора, в последствии, посла США в Великобритании, и родила ему восемь детей.

В их числе: Президента, двух сенаторов, светскую красавицу, видную деятельницу на поле благотворительности и Розмари – девочку, которая здорово выделялась на фоне блестящего выводка Кеннеди тем, что плохо писала и читала, не справлялась с лодкой и ракеткой, была доверчива, как дитя, нарядами и вечеринками интересовалась куда больше, чем серьезными вещами. А также испытывала периодически приступы ярости, но попробуй тут не испытай.

Скорее всего, проблемы Розмари возникли из-за родовой травмы: врач опаздывал, у Роуз уже начались потуги, показалась головка ребенка, но акушерка по каким-то сложным причинам (возможно, потому что врач получал гонорар, только если принимал ребенка сам) заставляла роженицу терпеть, сжимать ноги, и даже руками удерживала головку ребенка в родовом канале. Два часа. Потом приехал доктор, и все было хорошо, на свет появилась красивая крепкая девочка. Сам этот эпизод известен из дневников и воспоминаний Роуз, а не потому что его считали причиной дальнейших бед.

Степень умственной отсталости Розмари сейчас трудно оценить объективно. Думаю, сейчас бы ее квалифицировали как человека с каким-нибудь вполне компенсируемым синдромом и вполне бы себе выучили. Старшие Кеннеди тоже старались, как могли – череда частных школ, одна из которых, очень удачная – монастырская школа, работающая по методике Монтесори, частные учителя и тренеры. И, в общем, человека, который может читать и писать, а также участвовать в светской жизни семьи трудно назвать совсем уж безнадежным. Да что там говорить, вместе с сестрой Кэйтлин Розмари представили ко двору – мероприятии, сложном для любой дебютантки.  На фотографии – Розмари (справа) с матерью и сестрой.

Розмари Кеннеди представляют ко двору

Вот казалось бы – денег у семьи было много, зарабатывать на жизнь Розмари никогда бы не понадобилось, почему бы просто не дать ей спокойно и радостно жить в каком-нибудь поместье, заботясь только о том, чтобы какой-нибудь хищник не женился на ней ради денег. Но нет. Семья страшно боялась, что неполноценная дочь бросит тень на остальных детей – все решат, что проблема в плохой наследственности, и под угрозой окажутся  карьеры и браки. Боялись, что Розмари отколет какой-нибудь малоприличный номер на людях, поэтому девушку всегда сопровождали. Не готовы были признать, что один из их детей не дотягивает до стандарта. Розмари постоянно пытались лечить – череда врачей предлагала все новые методы, часто странные: гормональные инъекции, травки и прочее, что тогда было в медицинском арсенале.

Еще интересно, что Роуз и Джозеф были слегка одержимы контролем за весом всех своих детей, постоянно взвешивали и предписывали им диеты и упражнения. Розмари – очень хорошенькая – легко набирала вес, а потом писала душераздирающие письма “dear Daddy, я ем совсем мало по этой новой диете и все вокруг говорят, что я похудела”. У них много такоего было – принципиального. Когда Кейтлин решила выйти замуж за английского аристократа – протестанта (дело было уже после второй мировой), мать запретила ее брак, и отказалась видеться с дочерью, которая потом разбилась на частном самолете в Европе, на похоронах из семьи был только отец.

Детство и юность Розмари провела в закрытых частных школах, с какого-то момента она училась в сопровождении личных помощников и тьюторов, которые помогали ей с чисто бытовой стороной жизни, и в занятиях. Но для взрослого человека единственным вариантом закрытого заведения была уже не школа, а санаторий для душевнобольных. При этом, Розмари не была душевнобольной или слабоумной, сейчас бы ее назвали дислексиком, человеком с сложностями в обучении – не знаю, точно не безнадежным инвалидом. После двадцати лет у нее начались пугающие окружающих вспышки гнева, но их тоже легко объяснить психологическими, а не психиатрическими причинами: очень трудно жить, как ребенок, когда уже не ребенок. Тем более, когда у братьев и сестер – ослепительная светская жизнь, свобода, романы и карьеры. И в это время отцу семейства предложили инновационный метод лечения, который творит чудеса: пациенты становятся вполне умиротворенными и довольными жизнью.

Роуз в воспоминаниях и в интервью всегда обходила тему лоботомии: то она говорила, что долгое время не знала ничего, то упоминала “определенную нейрохирургическую операцию”. Решение принял отец Розмари, но Роуз все знала, потому что знала дочь Кейтлин, которая по просьбе отца наводила справки об обычных результатах операции. Несмотря на то, что у многих специалистов уже тогда идея лоботомии вызывала сомнения, и было много плохих исходов, Кеннеди-старший решает, что все равно нужно что-то делать.

В тот период медики не вполне понимали, что именно происходит при лоботомии. У американского энтузиаста метода Вальтера Фримана была смутная идея, что где-то в этой части мозга возникают патологичные связи между клетками, которые и порождают болезнь. Разрушение патологических связей обещало излечение. Фриман даже не был хирургом, зато очевидно был хорошим продавцом, потому что убедил и Джозефа Кеннеди и многих других, что попробовать стоит.

Описание лоботомии Розмари в книге невероятно грустное и больше всего похоже на ту сцену в GoT, где Станис Баратеон спрашивает свою дочь, готова ли она ради него на все. Розмари обрили, привязали к операционному столу, под местной анестезией просверлили небольшое отверстие в височной кости. При этом, доктор не использовал ни перчаток, ни маски. Методика Фримана требовала, чтобы пациент был в сознании: он попросил Розмари читать стихи и считать, чтобы определить, когда пора остановиться в разрушении мозга – она послушалась, но вскоре замолкла. После операции Розмари не могла говорить, двигать рукой и ногой. Однако, Фриман получил свой гонорар и продолжил практику – ничего-то ему за это не было. Никакой речи об информированном согласии тоже не шло.

Вместо присмиревшей Розмари семья получила почти призрак. На восстановление возможности ходить и говорить понадобились годы физиотерапии. Уровень интеллекта упал, и всю дальнейшую жизнь она говорила 150-200 слов. Жизнь получилась длинная, поскольку Розмари обладала завидным здоровьем, и семья поместила ее в хороший санаторий, где она и жила с двумя компаньонками в отдельном котедже. Поскольку у сыновей Кеннеди начались избирательные кампании, вопрос о Розмари замалчивался: была даже версия, что она работает сельской учительницей и избегает публичности. Потом Кеннеди смог признать, что да, вот так, потом и Роуз смогла признать, получала мешки писем от тех, кто столкнулся с похожей проблемой.

Роуз впервые посетила дочь уже после смерти мужа (того, по иронии судьбы, разбил паралич, и он оказался примерно в том же состоянии, что и несчастная дочь). Свидетели встречи вспоминают, что Розмари пришла в ярость и не хотела видеть мать. Тем не менее, Роуз занималась вопросами лечения дочери. Больше всех с ней виделась сестра Юнис, которая стала основателем благотворительного фонда для детей с нарушениями в развитии, и много сделала на этом поприще. Старший брат же брат Розмари – Джек Кеннеди уделял много внимания законам, которые регулировали и улучшали условия жизни душевнобольных.

Скоро выйдет фильм-байопик Розмари Кеннеди, так что об этой истории вы еще услышите. И здесь же нельзя не напомнить о книге “Далеко от яблони”.

 

Королева песчаной карьеры

Гертруда Белл королева пустыни

Gertrude Bell: Queen of the Desert, Shaper of Nations

Царица пустыни, создательница наций, некоронованая королева Ирака Гертруда Белл. Биография-зеркало к жизнеописанию некоронованого короля Арабии, принца песков Лоуренса Аравийского.

О Гертруде Белл написано много книжек, из которых я выбрала далеко не лучшую. Сама по себе биография неплохая, честная история шипастой английской розы, очень умной девочки из прекрасной богатой семьи, которая хорошо училась, с блеском выпустилась из Оксфорда, потом поехала на Восток в археологическую экспедицию (продвинутый вариант путешествий, которое совершали образованные и небедные бритиши). В экспедиции перезнакомилась с шейхами, предводителями племен, изучила местность, выучила арабский язык. Полюбила эти странные, странные места. Тоже понятно – Гертруда к этому моменту уже выбилась из стандартного жизненного сценария английской розы: с замужеством не получилось, отец не дал согласия на брак с блестящим, но бедным молодым дипломатом, а потом дипломат и вовсе погиб. Старая дева с неплохим личным доходом от семейного состояния могла бы выращивать цветочки в секретном саду или книги писать, но были в мире дела поинтересней.

Когда началась первая мировая, мисс Белл немедленно отправилась в каирский штаб, где заняла должность эксперта по арабскому миру. Примерно тоже самое сделал и Лоуренс. Это очень интересный момент: обоих (а Гертруду так в особенности) никто туда не звал, никто не приглашал: давайте скорее сюда, будете нашими идеологами и аналитиками. Сами явились – и только потом уже получили формальные должности и места в иерархии.  И, знаете, это замечательно работающий способ в самых разных ситуациях.

Так вот, в Каире, Басре и Багдаде Гертруда собирает информацию, пишет отчеты, рисует карты и ведет приятейшую светскую жизнь. В письмах домой (она всю жизнь вела замечательную переписку с отцом, сестрами и мачехой) рассказывает, что можно раскрыть без нарушения секретности, и просит прислать еще платьев. Пока ее знакомый Т.Е. Лоуренс пускает под откос поезда и ведет в атаки мятежных бедуинов, Белл, как рыба в воде, рассекает в гуще британско-арабских интриг. Потом они вместе с Лоуренсом, у которого есть на то свои причины, воюют на парижской конференции за то, чтобы посадить эмира Фейсала на трон в Дамаске. Французы его оттуда быстро вытряхнули, и тогда, в ходе каирской конференции те же персонажи придумывают государство Ирак и делают Фейсала королем Ирака.

Нужно сказать, что из этого тоже ничего особенно хорошего не получилось. Фейсал был чужим для Ирака человеком, да и Ирака как такового не было – условный кусок древней Месопатамии, населенный шиитами, сунитами, дикими бедуинами и курдами, и все они хотели чего-то своего – кто-то единого арабского государства, кто-то, как курды, которые и сейчас этого хотят, национальной автономии. И почти никто не хотел марионеточного короля с толпой британских советников. Меж тем, Черчиллю нужно было сокращать расходы на британское военное присутствие, поэтому вариант с смирным королем прошел. Фейсал и его потомки правили в Ираке тридцать семь, потом началась страшная смута, закончившаяся пришествием молодого и энергичного офицера Садама Хоссейна. Родному брату Фейсала повезло больше: сам он был точно также сделан королем Трансиордании и потом Иордании, а его потомки правят там досих пор. А в Багдаде до сих пор есть конная статуя Файсала, король смотрит в сторону недостижимого Дамаска.

Статуя короля Фейсала в Багдаде

Гертруда Белл живет в этом всем сложном процессе. С Фейсалом ее связывает малопонятной природы дружба: она продвигает интересы короля, работает на создание кабинета министров, организует коронацию, выбирает обстановку для дворца, беседует с королем за файв-о-клоком, ездит с ним на пикники и проигрывает ему в бридж. Несмотря на то, что у Фейсала есть законная королева-консорт, Гертруду Белл называют некоронованной королевой Ирака, поскольку ее намного больше везде, чем арабской королевской жены. Все это выглядит как вполне счастливая жизнь: несмотря на то, что Белл постоянно ссорится с британскими главнокомандующими и штабом, она всегда остается в эпицентре событий. Интересно, что ее зарплата и субсидия на аренду дома в Багдаде, не покрывает всех расходов Гертруды – каждый год она расходует еще 560 фунтов стерлингов (потому что прислуга, собаки, наряды и шляпы, обширная светская жизнь). Долгое время это было вполне приемлемо, но после Великой Депрессии состояние Беллов приходит в упадок, любимый фамильный дом в Англии приходится закрыть на замок, большую часть прислуги распустить. Не то что бы это бедность, но уже и не богатство.

Очень интересно, что ни Лоуренс, ни Белл не обогатились на своих арабских приключениях. Через руки Лоуренса проходили огромные суммы для финансирования арабских восстаний – он передавал деньги прикормленным вождям и шейхам. Белл была доверенным лицом короля Ирака. К обоим ничего не прилипло из всего этого золота. В книжке написано, что Белл завещала 50 000 фунтов стерлингов Багдадскому музею, но мне это кажется ошибкой, какая-то слишком уж большая сумма.

В конце жизни (а жизнь оказалась недолгой, 56 лет) Белл начала терять все – влияние, здоровье, деньги. Она все больше внимания уделяла созданию Багдадского музея археологии, что совершеннейший подвиг – если бы не эти усилия, то сокровища древнего Ура просто растащили бы. Гертруда всегда оставалась арехологом и ценила древнюю историю Ирака намного больше самих иракцев. Любовная жизнь складывалась драматично – после первой драмы она влюблялась в женатых мужчин. Друзей и поклонников было много, любви мало. Последний возлюбленный хоть и развелся с женой, но на Гертруде жениться отказался. Два раза. Король Фейсал продолжал называть сестрой и самой мудрой женщиной Ирака, но тоже постепенно оттеснил ее от роли верховного визиря. Умерла Гертруда в Багдаде, похоронили со всеми воинскими почестями.

Книжка “Царица пустыни, создательница наций. Гетруда Белл” плоха тем, что все это излагает, но непонятно, откуда берутся интерпретации. Если брать голые факты, то можно простроить и версию с британской принцессой дюн, которая все-все придумала, была мозгом за спецоперациями Лоуренса, и, как мираж в пустыне, выстроила Ирак, посадив на трон Фейсала. Или она была просто эксцентричная английская старая дева из уважаемой семьи и с средствами, которая жила в Багдаде, потому что ей так хотелось, занималась административной работой в штабе и вела оживленную светскую деятельность. А с Черчиллем, Лоуренсом и прочими просто безобидно и поверхностно дружила, в списки участников конференций вписывала себя так, что уклониться было трудно. Неизвестно, интересно. Из книжки непонятно – автор биографии играет за свою героиню.

 

В качестве приложения стоит почитать внушительный лонгрид от NYTimes “Fractured Lands: How the Arab World Came Apart”

 

Начало плана и конец плана

Harry Harrison! Harry Harrison!

Harry Harrison! Harry Harrison!

Гарри Гаррисон умер в 2012! И в 2008 успел съездить в Россию на Роскон. И я это пропустила. Человек, чей первый фантастический роман начинается с того, что герой получает послание по пневмопочте, вполне себе рядом с нами жил, а не в далекие времена, и этот роман – моя любимая фантастическая история, несмотря на пневмопочту и электронную супербиблиотеку величиной с тумбочку и стоимостью с военный крейсер.

Мой папа где-то в 1990 году привез из Барнаула это издание:

Смертоносный мир

я начала читать и поняла, что раньше такие книжки мне не попадались. Спасибо папе и Гарри Гаррисону за то, что у меня всегда есть начало плана и конец плана.

Гаррисон писал первый роман “Смертоносного мира” в Мексике, напротив его окна росло банановое дерево, где в маленьком гнезде выводили птенцов коллибри. Он уехал с женой и сыном в Мексику из Нью-Йорка, чтобы дать себе возможность писать фантастику, а не заниматься непрерывной добычей небольших порций денег на прожитье, редактируя журналы и выдавая поток журнального чтива – вестерны, приключения, “признания”. До этого будущий анти-милитарист успел капитально отслужить в армии и выучить там от скуки эсперанто.

И вот он сидит в горной мексиканской деревушке, где тогда можно было неплохо жить на пятнадцать долларов в месяц, то есть, меньше, чем давал один проданный рассказ, и думает, как ему надоели супермены и сверхлюди, и что бы делал просто умный человек, если бы он оказался в мире сплошных суперменов. А где бы мог образоваться народ из суперменов, наверное, в мире, который необычайно свиреп и требует ежедневно класть все силы только на выживание – как Нью-Йорк для начинающего фантаста. Так получился Deathworld.

Долгое время Гарри Гаррисон был очень беден – и жил с семьей в разных приятных и недорогих местах, чтобы уравновешивать расходы и доходы, потом воплне ок, потом он постепенно разогнался со своими сериями “Смертоносного мира”, “Билла – героя галактики” и, конечно, “Стальной крысы”. Организовывал отличные ивенты в мире фантастики, собирал премии, растил детей. Приятно узнать, что такой хороший писатель был вполне счастлив.

И он чуть-чуть наш: мама Гарри Гаррисона родилась в Риге и успела пожить в Санкт-Петербурге до эмиграции в США. В книжке есть целая глава про его отношения с Россией: гигантские тиражи и ноль роялти в смутное время, потом и тиражи, и роялти. Упоительная поездка в Россию, с черной икрой, долларами пачкой, непонятной базой в Подмосковье.

Пройдет лет пять, и можно будет дать почитать “Смертоносный мир” моему сыну. Пирр снова оживет.

Принц Персии

Лоуренс аравийский
Hero: The Life and Legend of Lawrence of Arabia

Написала три разных черновика к этой записи, и все не справляюсь. Биография Лоуренса Аравийского – это лучшая история на свете: “Дюна”, “Песнь льда и пламени” и “Индиана Джонс” встречают “Трудно быть богом”, только прогрессор цивилизованного мира не то что не боится дать Арате огненные стрелы – он сам ведет бедуинов в атаку на боевом верблюде и взрывает поезда.

Принц Персии

Все произошло почти ровно сто лет назад, а теперь созданный при деятельном участии Лоуренса мир взрывается нам в лицо. Чтобы сбороть Османскую империю, белые люди нарезали ненужные дюны на условные государства так, чтобы они больше никогда не смогли слиться в империю. Все фигуранты печальных новостей – Сирия, Иран, Ирак, Садуовская Аравия – были созданы именно в то время при деятельном участии Лоуренса, который придумывал цвета для их флагов, убеждал будущих королей возглавить арабское восстание, попутно обманывая их относительно того, королями чего именно они станут, и, нужно отдать ему должное, два года своими руками делал эту кровавую историю. Стратеги просчитались: короли песка стали хозяевами нефти, наследники прогрессоров пережили уже три войны с своими же порождениями, и хорошие ученики Лоуренса Аравийского теперь ведут партизанскую войну по всему миру.

Для нас “восточные” события первой мировой заслоняются революцией, но все, что произошло в арабском мире сто лет назад, напрямую влияет на нашу жизнь сейчас. Арабская весна, сирийские события, ИГИЛ, терроризм – все производные от решения Британии и Франции инициировать арабское восстание и нарезать марионеточных государств.

Биография Лоуренса настолько невероятна, что ясно одно: вот есть у нас лет триста хорошо описанной истории и две с половиной тысячи лет как-то описанной, за это время пролетели более или менее удивительные жизни разных людей, и, по теории вероятности, некоторые из них сложились совершенно потрясающим образом, с таким количеством лучше-чем-выдуманных сюжетов, что остается только согласиться: вот так тоже бывает. Какой-то потенциальный супергерой сгинул в первом же эпизоде, этот много раз не умер от дизентерии, малярии, ранений, голода и лишений, много раз оказался в центре событий, много раз пошел по спасительной ветке сценария – так сложилось в нашей версии реальности.

Его отец – наследник знатной и богатой семьи – сбежал от жены и дочерей с гувернанткой, чтобы прожить с ней всю жизнь и завести пять сыновей, один из которых стал Лоуренсом Аравийским, двое погибли на войне, один стал миссионером в Китае.  Лоуренс растет как сын джентельмена, не зная, что его родители никогда не были женаты, учится в Оксфорде – и опа, едет раскапывать Каркемиш, остатки древнего города в Сирии. Но тогда еще не в Сирии, а в одной из провинций Османской империи. Два счастливых года он копает Каркемиш, покупает ковры и керамику для коллекции, чуть не помирает от дезентерии – вот этот эпизод с “чудом выжил” потом в его жизни повторяется регулярно, пока однажды не выжил, учит арабский и дружит (вероятней всего, абсолютно платонически) с красивым молодым арабом.

И тут первая мировая. Лоуренс идет в армию, чтобы заниматься обработкой данных и аналитикой в штабе: он хорошо знает арабский, успел поездить по Сирии. Теоретически, большая карьера в армии его не ждет, потому что незаконорожденных не берут в лучшие академии. Кто бы знал, что и бастарды становятся лордами-коммандерами. И вот он работает в Каире – умный и наглый – сближается с сыном Шарифа Хуссейна эмиром Фейсалом, и понеслось. Из штабного работника Лоуренс превращается в самого знаменитого в мире полевого командира.

Sir-thomas-edward-lawrence

Он отвечает за взаимодействие с будущими королями, перевозит и распределяет деньги на финансирование кампании, а также возглавляет рейды. Два года Лоуренс живет в мире средневекового эпоса. Берет города, взрывает поезда. Когда один из участников рейда попадается на воровстве, Лоуренс лично казнит его, потому что никто из бедуинов не может это сделать, не запустив цепочку кровной мести. Но, когда не самый важный и симпатичный боец Гасим отстает от партии, Лоуренс возвращается за ним на многие километры, находит в пустыне – ослепшего – и вывозит на своем верблюде. Вот так становятся героями. Уже много позже, при входе в Дамаск восторженные толпы приветствовали Лоуренса, а не британских генералов.

У Лоуренса-полевого командира на верблюде был секрет: он знает, что все его обещания арабам – ничто, никаких независимых арабских государств не будет, все уже поделено в ходе секретных британо-французских соглашений. Это мучает его страшно – вот он ценой многих жизней обеспечивает взятие Дамаска, но знает, что Дамаск будет под французским контролем, а не столицей нового арабского королевства.

Когда война закончилась, Лоуренс много бился за то, чтобы выкроить Фейсалу хотя бы какое-то королевство (получился Ирак). Когда и этот бой был закончен, он еще раз пошел в армию, желая быть просто рядовым в военно-воздушных силах Британии, чем доставил много хлопот командованию: трудно иметь в рядовых мировую суперзвезду, пусть даже под чужим именем.

Он не хотел занять ни один из высоких постов, которые ему предлагали. При том, что в ходе арабского восстания Лоуренс распределял миллионы фунтов на сегодняшние деньги, в его руках не задержалось ничего, и в дальнейшем он всегда был слегка стеснен в средствах. Был одновременно и одним из самых знаменитых людей своего времени, практически героем Иллиады, и нелюбимым командирами рядовым со странностями. Писал и переписывал книгу “Семь столпов мудрости”, издавал ее за свой счет для закрытого круга. Оставался одиноким, имея прекрасных друзей.

Друзья подарили ему мотоцикл, на котором Лоуренс и разбился в возрасте чуть за сорок.

Шредингер Шредингера

Эрвин Шредингер

Так загналась с работой, что несколько раз по выходным начинала писать отзыв на книжку, но по привычке делала клиентскую концепцию, однажды клиент ее принял, и теперь мне нужен кот. Шутка. Правда в том, что при интенсивной рабочей занятости мозга и читать, и писать отвлеченное трудно, но необходимо, потому что это то пространство произвольного действия, которое, как обещает Виктор Франкл, делает тебя свободным человеком в любых условиях.

Жизнь Эрвина Шредингера, кстати, полна произвольным действием. Вот чем хороша настоящая карьера ученого, так это возможностью иметь этого пространства столько, насколько хватит личного калибра – Шредингер себе сделал целый новый раздел физики плюс хороший кусок философии. Конкретно эта биография хороша тем, что в ней есть вставные главы, разъясняющие основные идеи квантовой механики, причем, очень понятно – стоит почитать, чтобы уловить суть и уже разобраться, в чем там дело с хрестоматийным котом.

Сама по себе фактология биографии Эрвина Шредингера не то что бы особенно увлекательна, если не считать его богатой и неортодоксальной любовной жизни, в которой есть место юным любовницам, внебрачным детям и устойчивым треугольникам. Но поскольку он проживал эту жизнь в дважды военной Европе, можно увидеть ту часть истории, которая для нас часто заслоняется нашими внутренними трагедиями. Самая тяжелая часть – это про неоднозначные отношения Шредингера с нацистами. Он вернулся с семьей в Австрию в 1936 году, чтобы стать профессором Грацкого университета, и это было гнездно самого чистопробного нацизма. Поскольку до этого Шредингер успел уйти из Берлинского университета и на какое-то время осесть в Англии, ему пришлось – ради возможности жизни на родине – присягнуть фашистам на верность и написать открытое письмо с признанием своих ошибок и радостным приветствием новому порядку. Письма оказалось недостаточным: на ключевые посты назначались не просто соглашатели, а пламенные нацисты, поэтому Шредингер все-таки потерял свой почетный пост в венском университете, а программу университета Граца постепенно смещали в сторону полезных предметов вроде взрывного дела. Шредингер почувствовал себя несколько менее уверенно, возможностью заполучить мировое светило воспользовались ирландцы, которые помогли физику, его законной жене, “второй жене” и их общей дочери боком-боком, через Италию перебраться в Дублин, где прожил много лет, пока не смог вернуться домой, в Австрию, где ученый и закончил свои дни.

Квантовая механика, которую 99% популяции вынуждены воспринимать в метафорах, часто кажется отдушиной, основанием для чудес: нам обещена квантовая телепортация, множественность миров и какая-то особая осмысленность мира, нуждающегося в наблюдателе. Об этом – о том, как замирает сердце, когда думаешь, что все не просто так, что тепловая казнь мира отменяется, есть хорошая книжка “Наша математическая вселенная”. Там как раз обещание квантового бессмертия и множественности миров, и всего такого.

Я долгое время думала, что трепет и полет воображения квантовой физики – артефакт непонимания широкой публикой сути вопроса, а для профессионалов это все просто уравнения. Но, возможно, все наоборот. Шредингер еще в голодную Венскую зиму 1918-1919, когда, если лошадь полицейского оцепления вокруг раздачи продовольствия падала, то через десять минут от нее оставался уже скелет и требуха, мясо срезала толпа, увлекся индийской философией с ее идеей множественности миров, замкнутости и вложенности бытия. Он всерьез писал работы “Существует ли “Я””, “Что есть реальность”, “Что есть жизнь”, “О предопределенности и свободе воли”.  В общем, обо всех тех вещах, которые волнуют ожившую звездную пыль, читающую популярные книжки о квантовой физики. И я думаю, что квантовая физика – с точки зрения академического подхода штука не веселее сопромата – заставляет дилетантов чувствовать прикосновение тайны, потому Шредингер сделал ее такой.