Tag Archives: большой роман

Линкольн в Бардо

Lincoln in the Bardo

Вершина аудиокнигостроительства – начитанная на 166 голосов история с музыкой и спецэффектами. Каждый голос, бывает, говорит буквально пару фраз, потом следующий рассказчик продолжает. Сначала раздражает, потом втягиваешься – это действительно как сидеть посередине оркестра.

Удивительно, что роман, получивший букера-2017, и последняя работа нобелевского лауреата по литературе-2017 – я про “Погребенного великана” Казуо совпадают в выбранной теме, обстановке. Туман, посмертие, спрятанные подальше воспоминания, отрицание – и трудное возвращение памяти. Оба автора обратились к имитации “низких” жанров с культурными корнями: у одного – псевдофэнтези и артуриана, у другого – псевдо-история о призраках и готический роман. Только у Казуо это все по-английски написано, в его стиле: когда долго читаешь про что-то слегка странненькое и не без занудства, а потом – внезапно – все проясняется так, что лучше бы и не надо, но дороги назад уже нет. А у Сандерса, хотя его и считают чуть ли не американским Чеховым, эта же история рассказана как преодоление трудностей и конечную победу духа.

Еще у Сандерса хорошо описано про отрицание: неупокоенные духи живут на кладбище, но запрещают себе думать, что умерли. У них там мифология своя есть про большую больницу, гробики свои называют sick-box, тела – sick-form, и практикуют, как могут двоемыслие, чтобы объяснить все это со всей новоанглийской рациональностью. Вот это здорово сделано. Особенно хорошо воспринимается, когда сам находишься фактически в состоянии бессильного тела, запертого в жестяную коробочку – и движешься в реке огней через ноябрьскую тьму. И, разумеется, для этой странной ситуации есть совершенно рациональное объяснение: график, трафик, все такое.

Это правда хороший роман – слоистый: вот гражданская война – вот смерть одного мальчика от тифа, вот истории разных людей, вот несчастный Линкольн. Думаю, в формате аудиокниги он абсолютно идеален, еще хорошо для театральной постановки. Вот так чтобы брать и читать – не знаю. Я бы не стала.

Одиссей. Царь Одиссей

Одиссея

Fencing. Fighting. Torture. Poison. True love. Hate. Revenge. Giants. Hunters. Bad men. Good men. Beautifulest ladies. Snakes. Spiders. Beasts of all natures and descriptions. Pain. Death. Brave men. Coward men. Strongest men. Chases. Escapes. Lies. Truths. Passion. Miracles.

Серьезно, без всякой дидактики и добродетельного приникновения к классике, это исключительно интересная книжка. Оторваться невозможно. Вроде и знаешь примерно, что там будет, кто ж не знает, то написано все так свежо и тонко, что все, как в первый раз, все, как почти три тысячи лет назад.

Текст явно конструировался под ситуацию, когда песнь исполняется много раз и все слушатели знакомы с сюжетом, победить спойлеры можно только ловкой нюансировкой и хорошей композицией. Например, все устроено не так что прямо в начале Одиссей отплывает из Трои на кораблях, нагруженных богатой добычей, и попадает во все эти свои приключения. Сага начинается с середины, когда выросший Телемах пытается убедить женихов матери перестать уже его разорять. И главного героя – Одиссея – мы встречаем только через несколько глав, когда уже все думают: ну давайте скорее героя, сколько можно про шатания грустного Телемаха по дворцам отцовских друзей. И правильно же, слушатели должны чего-то хотеть от истории, а расказчик должен этим желанием расчетливо распоряжаться. Ахиллес, кстати, тоже не просто так проводит половину Иллиады в своем шатре.

А вот еще потрясающее: что такое Одиссея? Это те самые чудовища, гиганты, волшебницы, быстрые корабли – если спросить у кого. Но! Вот это прям великолепный момент, о котором я никогда не знала раньше – о самой яркой части приключений Одиссея – про циклопа, про Цирцею и свиней, про ужасных людоедов, про сирен, сцилу и харибду, овец Гелиоса – мы не узнаем от фигуры всеведающего автора. Нет, сам Одиссей, добравшись до очередного царя рассказывает ему, его жене и друзьям о своих приключениях. До этого и после этого он тоже рассказывал примерно таким же царям о своей прошлой жизни, каждый раз под новыми именами, каждый раз новую версию. Почему же конкретно эта версия считается истиной?

Меня увлекает гипотеза, что и в тот раз – рассказывая о первой части своего путешествия – Одиссей не говорил правду. Он же легко врал отцу, жене и сыну, сам не верил никому, даже доброжелательно настроенным богам. С чего бы ему рассказывать, как все было, когда в этом не было необходимости. Возможно, Гомер три тысячи лет назад уже додумался до идеи ненадежного рассказчика.

Поэтому – мы не знаем, что на самом деле произошло после отплытия из Трои. Точно (в пространстве истории, конечно) каким-то образом Одиссей ослеплепил Циклопа – это подтверждает беседа богов на Олимпе, точно убили быков Гелиоса, об этом прямо говорит сам автор. И, скорее всего, имел место наказ пророка Одиссею после благополучного возвращения домой снова отплыть, чтобы найти землю, которая так далека от моря, что люди не едят ни грана соли и не знают, что такое весло, потом принести богатые жертвы богам и найти прощение Посейдона. Остальное вполне может оказаться очередной байкой. Может быть,в действительности сам Одиссей был не так хорош, отважен и заботлив, как хотел всем казаться – скармливал своих людей всем встречным монстрам, покупая себе проход на одну клетку дальше. Или сам резал злополучный скот Гелиоса (как его скот резали женищи, хорошая симметрия, каких много в поэме). Или все было намного скучнее и проще – не для героя троянской войны. Или это все некоторая метафора, сложное обобщение опыта, которую слушатели понимают, а мы уже нет.

Но что-то невозможно не уловить. Казалось бы, что может быть прекрасней, чем средиземноморье, каждый раз, когда смотришь – тоскуешь, что никогда не быть долго на этих берегах, раз судьба распорядилась иначе. Абсолютно такая гомеровская, античная судьба, которая каменистую Итаку делала для Одиссея милее изумительного острова Калипсо. Но среди всего этого тепла и света Гомер развернул ужасный, недоделанный, на самом деле, мир, баланс которого постоянно приходится поправлять вручную. Как компьютерная игра в бета-версии: то очень круто, то вдруг полезут текстуры, то оказывается, что какой-то момент совершенно непродолим для игрока (но можно подставить костылик). Почему сейчас почти ни к кому не приходит Афина Паллада? Потому что мир за три тысячи лет основательно допилили и улучшили.

Море у Гомера бесплодное и беспощадное (рыбу они, видимо, не ловили), в море – острова, но и там не очень-то, на каждом втором людоеды и чудовища. Жизнь заканчивается быстро, часто – плохо. После смерти человек становится беспамятной, тенью, которая слоняется в Аиде, натыкаясь на другие тени – никакого воздаяния за хорошее или плохое, Ахиллес там равен тому дурацкому матросу, который перепил и сломал себе шею. Одному Менелаю повезло – как зять Зевса он отправится после смерти в Эллизиум вместе с Еленой. И в этом ужасном мире герои как-то живут, любят – все вранье, что романтическую любовь придумали уже трубадуры в Аквитании – детей растят. На фоне богов и чудовищ настоящие герои – Одиссей, Телемах, Пенелопа, Лаэрт, свинопас, старая нянька – очень-очень люди.

Там много совсем трогательного и человеческого, обрыдаться можно, когда Одиссей (пусть даже и гонит все, не важно) делает эту жертвенную приманку для теней из вина и крови, тени начинают толпиться вокруг – и тут он видит среди них свою мать, с которой расстался двадцать лет назад, отплывая в Трою. Собака Аргус умирает от радости, увидев хозяина. Лаэрт смотрит, как его сын и внук бахвалятся, кто из них больше родственников женихов перебьет, и радуется, что дожил до такого счастливого момента. Нежная Навсикая влюбляется в незнакомца, но просит его не заходить во дворец вместе с ней, я явиться попозже. Одиссей хвалится, что подстрелил гигантского оленя, просто гигантского, а потом просто привязал его ноги к палке, надел ее, как коромысло, на шею и принес в лагерь (Гомер вообще оленя видел?). Или как один из женихов говорит старому грязному нищему, которым прикидывается Одиссей, что и у него есть для гостя подарочек – и как швырнет коровье копыто, а Одиссей слегка так голову повернул, чтобы оно мимо пролетело и в стенку стукнуло.

Главное условие приятного чтения – подходящий перевод. Русскоязычных переводов у нас раз-два и обчелся, и ни один из них читать без серьезных причин никто не будет. Я бы не стала, заунывненько, а новый пока еще дождешься. Наверное, это из-за того, что до начала прошлого века все гимназисты подвергались чтению и разбору Одиссеи в оригинале и был только Жуковский, потом как-то не до того было, потом вышел перевод Вересаева (тоже не слишком простой в чтении), и вот еще есть перевод Сальникова от 2014 года . Возможно, он вполне ок, и словообразования типа кудреглавых, аброзиальных и медноострых не портят текст. Не знаю.

На мой взгляд, все выдуманные архаизмы, которых в русском языке никогда не существовало, не нужны. Брать старорусские слова, чтобы сделать текст подревнее (а также пичкать его вульгарными “ибо”, “отнюдь” и впихивать везде лишние “о” – “воспомнив его, ко бессмертным речи направил) – дичь. “Одиссея” не растеряет свое древнее величие, если переводить ее на ясный русский язык, только лучше будет. Там такой скелет, что ничем не перебьешь.

Я читала свежий англоязычный перевод, который мне очень понравился. Похоже, кстати, на чтение Библии – стандартный русский текст несколько затруднен вот этим вот всем, а английская Holy Bible очень хорошо идет.

Еще есть загадка экранизаций. Кажется, ничего толком и нет, кроме старого фильма с Кирком Дугласом и мини-сериала Кончаловского. Иллиаду в конце нулевых переснимали, и даже ничего так кино получилось. А Одиссея как кинематографическая основа куда лучше. Я – в том лагере, который считает, что Гомер, автор Иллиады, и Гомер, автор Одиссеи, два разных совсем автора и из разных времен. Иллиаду кровавый маньяк написал для полудемонов-полудетей, а Одиссея – взрослая совсем история.

Береги платье снову, а честь смолоду

A Little LifeМаленькая жизнь

A Little Life, Маленькая жизнь

“Маленькая жизнь” – это большой, философский роман, который в нашей культуре стоит воспринимать как продолжение традиции Достоевского. В том смысле, что для автора важно не рассказать историю или живописать характеры, не отразить важную социальную проблему, не стать голосом поколения, а познать – через литературные средства – одну из тайн бытия.

Условность места и времени действия, характеров и ситуаций отсюда. Янагихара, пусть не врут авторы аннотаций про “Четверо друзей пытаются добиться успеха в Нью-Йорке”, создает свой виртуальный мир только как верстак для мысли.

Это очень важно понимать. Есть книжки, которые нужны, чтобы думать о жизни как она есть, об отношениях, о закономерностях и черных лебедях, чтобы любоваться героями и примерять их поступки и мысли на себя. “Анна Каренина”, например, Толстой и рад бы туда побольше философии закачать, но все равно это про то, как Левин с физическим наслаждением косит луг, потому что это так приятно, хотя и бессмысленно с точки зрения налаживания образцового хозяйства, и в этом есть правдивая правда настоящей жизни. Кто пытается в этой традиции писать, тот должен писать правду, правду, правду, чтобы каждая читательница могла сказать: “Да, так бывает”, на эпизоде, где Вронский приходит с Анне на перроне по дороге в Петербург, и через снежинки в свете фонаря говорит то, что он говорит, а она знает, что от этой влюбленности офицера будет много мороки и печалей потом, но все равно радуется.

И есть другая совсем игра, когда человек хочет рассказать о чем-то, что относится к базовой аксиоматике, к самым простым и мощным идеям, но это нельзя говорить прямо, потому что по-дурацки получится, и приходится делать кукольный театр, чтобы как-то по ролям это разыграть. Получается, например, “Книга странных новых вещей” – не самый великий роман, но тоже попытка объяснить, что человек никогда не может быть понятым, а, если ему кажется, что его поняли, и он понял, то он ошибается.

Поэтому не надо пенять на стерильную условность книги. Да, не бывает на свете таких ангелоподобных, терпеливых и бесконечно добродетельных людей как Виллиам или Гарольд. Да, основа сюжета выглядит неправдоподобно: как вообще так могло получиться, что монахи-педофилы воспитывали найденного младенца у себя в монастыре, при этом, никак не скрывая от внешнего мира его наличие.  Камон, этого просто не может быть, если ребенок остался без опекунов, он попадает в систему социальной помощи. Никто не может просто так взять себе младенца с помойки. А потом что они собирались со своим воспитанником сделать – убить и закопать? Дело-то тянет на много-много лет в тюрьме. И, если брата Люка и доктора Тейлора арестовали, то про дальнейшую судьбу монахов ничего неизвестно, как и о том, были ли наказаны сотрудники приюта. Почему, когда в клинику попадает избитый до полусмерти шваброй (уродливые шрамы на всю жизнь) подросток из приюта, не начинается расследование? Там много такого, концы с концами не сходится.

Дело не в сюжете, а в решении автором большой загадки: может ли предельное добро победить предельное зло? Как уже все знают, автор первые пятнадцать лет жизни подвергает своего героя самым чистым проявлениям зла, которые может придумать. Все и сразу, бездна жестокости, предательств, лжи и страданий. Зато следующие тридцать пять лет Джуд получает космическую меру любви и света. Успех, деньги, признание. Три человека буквально посвящают ему свою жизнь, множество преданных друзей носятся с ним годами и десятилетиями. Многие говорят: не бывает такой невероятной дружбы, совсем далеко от правды жизни. Но Янагихаре не нужно “как в жизни”, для нее важно было сначала устроить парад абсолютного зла, чтобы потом проверить, что с этим может сделать не менее экстремальное добро.

Мне по мере слушания книжки постоянно вспоминался Солярис или Westworld: положительные персонажи появляются готовенькими, с уже заложенными установками (люби Джуда. Люби Джуда, кому сказали), если что – их перезагружают. Весь роман – это умственный театр теней.

Янагихара смотрит на эти качели зла и добра, заставляя смотреть нас. Что победит в пределе? Авторский талант и значение романа в том, что смотреть на эту главную борьбу интересно, хороший сюжет (с фабулой-то сразу все понятно). Джуд получает новую порцию концентрированного хорошего, и тут же в нем проступает еще одна рана, которая все поглощает. Травма сама воспроизводит себя в самых разных формах – саморазрушение, отношения с абьюзером во взрослом возрасте. Хорошее требует постоянного напряжения сил. В итоге добро перекрывает зло, но зло – это статика, зло оставляет свои следы навсегда, а добро – движение, поэтому оно побеждает, только пока длится. Добро означает носить воду решетом, что вполне возможно, но всегда временно. За какой стороной силы осталась победа, неизвестно. Пусть будет загадка.

Крайне удачная придумка Янагихары состоит в намеренно создаваемой ей иллюзии, что Джуд хороший и милый, раз его все так любят, но, если вдуматься, автор ловко маскирует под видом зайчика, которому перерезало ножки, сильно покалеченного волка. Вот это очень здорово сделано, на мой взгляд, потому что есть здесь и скрытый поворот сюжета, и перпендикулярность толстой традиции литературы о сиротках. Джуд – представитель самого опасного вида городских хищников, корпоративный юрист, и в конце карьеры он дослуживается до предстедателя совета директоров, что требует совершенно волчьих качеств. Все отмечают, что в зале суда он – холодный и беспощадный, страшный. В горе Джуд мстительный: разоряет иском водителя, совершившего роковую ошибку, зная, что у него семья и больной ребенок, засудил всех, кого мог засудить. Обидчикам из детства и любовнику-садисту Джуд не пытается мстить, потому что слишком боится огласки, а так-то не знает пощады. Даже блестящий и жестокий Келеб нужен не только, чтобы показать, как Джуд ненавидит и наказывает себя. При первой встрече очевидный социопат Келеб видит в Джуде (тот все время сидит, и его увечья незаметны) равного себе – сильного, злого, веселого. Келеб притягивается к красавцу-юристу с недоброй славой, и только потом понимает, что тот еще и инвалид, ужасно огорчается, поскольку признание равенства отменить не может, и вынужден потом отделываться от своих демонов и страха перед немощью. Джуд часто задумывается, кем бы он мог быть, если бы имел нормальное детство – ну Келебом бы он и стал. Не факт, что избивал бы инвалидов, а в остальном – да.

 

Такая история. Проблема романа состоит в том, что он холодный и рассудочный, а многие воспринимают его эмоционально, принимая необходимые для конструкции описания зла за то, чему нужно сопереживать. Я думаю, что в наши дни рисовать зло через причинение мучений ребенка – дешевый и гнусный трюк, недостойный большого писателя. Взрослые тоже страдают, и их тоже впоне себе плохо насиловать и калечить, вот бы и сосредоточилась на совершеннолетнем Джуде.

Роману бы это нисколько не повредило. Тем более, что почти все издевательства над Джудом достаточно опереточные, особенно идея заменить хрестоматийного священника-педофила целым монастырем педофилов, это уже почти пародия. Во всех печальных флешбеках героя есть одна только линия, в которой чувствуется трагическая правда – это сцены между Джудом и братом Люком в мотелях, где беглый монах обещает мальчику, что вот-вот, и они уже накопят денег на домик в лесу, можно будет перестать принимать клиентов в мотелях и зажить. Остально искусственно, а это душераздирающе. Вероятно еще и потому, что связано с личным опытом автора (я не про насилие) – она в детстве с родителями много-много ездила по стране, и вполне хлебнула бесконечных мотелей с их анонимностью, слегка прикрытым убожеством и следами чужих жизней. А однажды на прогулке она с другом заблудились и устали, встретили в лесу мальчика, который пригласил их выпить стакан воды в хижине в лесу – там оказался еще и взрослый мужчина, про которого как-то быстро стало понятно, что он вовсе не отец. К чести автора, нужно сказать, что она вызвала полицию, как только выбралась из леса. Который раз убеждаюсь – если уж Толстой прекрасней всего там, где писал правду из жизни, то остальным тем более показано.

– Том! Ответа нет

The Little Friend

Чтобы понять, что будет в книжке, не получив ни единого спойлера, посмотрите гениальные титры к сериалу True Blood.

Это именно оно, замкнутый мир городка на берегу Миссисипи, жара, змеи, наркотики, черная прислуга, баптисты. А сюжет там – примерно “Том Сойер”, только клад уплывет (буквально) из рук, и отражение Индейца Джо в конце Тартт пожалела, заставила попрыгать двое суток в адской западне, потом спасла, не то что добряк-весельчак Марк Твен, который дал своему герою процарапать ногтями ход из пещеры, только чтобы подставить на пути каменный порожек.

555 страниц ровно (книжка длинная, как Миссисипи) девочка выслеживает человека, которого считает убийцей своего брата. Две дисфункциональные по-своему семьи зеркально отражают друг друга, и там в одной семье – пообнищавших потомков знатного судьи – эта девочка, в другой – криминализированного белого мусора – этот назначенный девочкой в убийцы парень. История длится одно каникулярное лето, настоящий конец детства. В горячечной Александрии, в душных болотах девочка – как другая девочка из “Настоящей хватки” идет за своей жертвой. В трудные минуты ее утешают бортовые журналы последней экспедиции капитана Скотта к Антарктике.

Читательские отзывы у “Маленького друга” обычно неважнецкие, особенно, те, которые люди написали до “Щегла” – очень много жаркого сумбура, когда что-то готовится и заваривается, а потом не случается, появится загадочная мужская шляпа, и никакого разрешения загадки. Надо быть к этому просто готовым, тогда все ок. Это на севере тайна, кто убил Лору Палмер, раскрывается к всеобщему удовлетворению – абсолютное зло из леса. На юге точно такой же вопрос про непостижимую смерть всеобщего любимца остается вопросом, что тревожит рациональную мысль (БОБ – ок, а непонятно что в городке, где бабушку за рулем однажды чуть не закусала королевская кобра – не ок). Тем не менее, роман отличный, особенно, если у вас стоицизма – как у храброго капитана Скотта.

Русский перевод вышел, книга доступна в электронном виде и в бумажном, конечно, тоже.

Маленький друг Донна Тартт

Гвозди бы делать

У нас все хорошо

Дослушала “Теллурию” Сорокина в превосходном исполнении Дениса Некрасова. Устройство этой книжки таково, что малейшая попытка рассуждать о ее содержании превращает критика в тыкву – я прочитала десяток разного качества отзывов, все авторы, даже умные, кажутся идиотами. Я думаю, это гениальное писательское супероружие, изобретенное Сорокиным – превентивное изничтожение любого критика.

Поэтому я, как всегда, про себя. Пока слушала, я думала, как же здорово, когда человек понимает суть своего дара и смиряется с ней. Многие страдают от того, что хотят иметь другое, соседское призвание, и тем из них, у кого есть собственный талант, только труднее. Опра хотела вести новости в прайм-тайм, но ее выгнали за неуместную эмоциональность, Андерсон хотел рассказывать сказки детишкам, но детишки его не любили, Сталин неудачно стишата писал. Вот и Сорокин – все, что я читала у него “с сюжетом” было тяжелым и неудачным. “Лед”, например – бы-бы-бы, бы-бы-бы, одно мучение. Его литература – это чистый дар видения. “Метель” в этом смысле показательна – ничего нет, кроме ослепительно-яркой картинки. В одном курсе лекций я услышала очаровательный тезис: что такое литература – правда или ложь? С одной стороны, это точно не правда, все придумано, но ведь и не ложь. Литература – это сон. Стивенсон так описывал появление “Острова сокровищ”: лежал в жару, смотрел на сундук в углу и увидел в лихорадочном мареве единую картинку – пираты, паруса, карта.

В “Теллурии” видно, как автор делает в точности то, что у него получается лучше всего, и не делает того, что не получается. Никакого сюжета, развития, только картинки. Если бы кто-то, не обладающий этим специфическим даром короткого видения, поставил себе формальную задачу написать пятьдесят разных зарисовок, он бы сделал пять-десять штук вдохновенно, а остальные бы вымучивал. У Сорокина они все здоровские, и кажется, что в итоговый текст не вошли еще пятьдесят, ничем не хуже.

Вот он, волшебный рецепт: изо всех сил делать то, что органично, и не делать того, что чуждо.

“Щегол” на русском

Если вам нужно почитать что-нибудь очень длинное и красивое (в литературном смысле), Corpus специально для вас выпускает русский перевод “Щегла” Донны Тартт. Это идеальное чтение для зимних каникул. Здесь опубликован мой недлинный отзыв на роман, а здесь хороший материал “Афиши” о том, как “Щегла” переводили и готовили к выпуску.

Правда, хорошая книжка. Такая, знаете ли, нелинейная, без фан-сервиса. И русский парень в конце всех спасает. В некотором роде.

Война и война

The Kindly Ones by Jonatan Littel. В русском переводе “Благоволительницы” Джонатана Литтелла.

39 часов 40 минут чистого времени на чтение истории полусумасшедшего офицера СС – участника массовых убийств. Критики называют его либо новым классическим романом о войне, либо холокост-китчем. Или холокост-порно – за яркие сцены мучений жертв нацизма в расстрельных балках и концлагерях. Когда меня спрашивали, что я читаю, я так и отвечала: роман об эсэсовце. Я не понимаю, зачем люди спрашивают о содержании моего чтения, но всегда отвечаю честно, даже когда ответ “руководство, как исчезнуть без следа и начать новую жизнь”. Следующим вопросом (по отношению к “Благоволительницам”) всегда шел “Но зачем?”

Ну как зачем. Я советский ребенок. Кошмаром моего детства была угроза ядерной войны, официальной квазирелигией – ВОВ. Вопрос “Сдал бы я своих на допросе в гестапо” – один из ключевых вопросов для ребенка из моего поколения (я знала, что сдала бы еще по дороге, и чувствовала на себе вину виртуального предательства. Очень нескоро до меня дошло, что ребята, которые обещали держаться до конца, просто были лишены воображения). Наверное, не все мои ровесники читали жития пионеров героев (очень проблемная литература) и “Молодую гвардию” в полном объеме, но хороший такой процент попал в радиус поражения. Смешные фашисты Квартета И – это наши общие фашисты.

Просто кто-то смеется, кто-то забывает, а кто-то пытается понять, как так получилось, что нормальные люди вдруг начинают строить машины убийств гражданского населения. Я довольно много разного на эту тему перечитала, потому что невероятнейшая же, ужасная загадка – как это получилось, и как предотвратить повторение.

Литтелл, на первый взгляд, тоже об этом. Стандартный заход большинства книжек о немецком нацизме: давайте разберемся, как симпатичный народ начал строить лагеря смерти. Сам-то Литтелл вообще непонятно кто, американец с русско-еврейскими корнями (далекими), выросший во Франции. Поездил по миру с гуманитарными миссиями, был, в том числе, в Чечне, Боснии и Герцеговине, Конго, Сьерра-Леоне, Афганистане – нормальная биография, чтобы писать роман, в котором индекс body count значительно, значительно опережает Game of Thrones. В Москве нашей успел пожить. Это тоже закаляет. Пять лет собирал материал для книги. Очень быстро написал первый драфт. Быстро продал, внезапно вместо 5000 тысяч экземпляров улетело несколько миллионов только во Франции. Сколько-то по инерции продалось в США и по остальной Европе, но за пределами Франции к роману отнеслись с куда меньшим восторгом. Немцы слегка обиделись, а американцы не поняли (обозреватели нервно хихикают, как институтки, над соло-порно-сценами, которые, на самом деле, лишены всякой телесности). Результаты российского бокс-офиса не знаю, но Ад Маргинем Пресс – не Эксмо. Вряд ли там были мегатиражи. Хотя роман мог бы здорово прийтись ко двору, тем более, что треть действия происходит на территории СССР и “красные” там играют важную роль.

Очень здорово, что томище “Благоволительниц” – первый серьезный роман автора. Там видно, что сначала Литтелл заходит с классической карты – престарелый эсэсовец повторяет Хесса: “я был солдатом и выполнял приказы, да вы такие же, просто вас там не было”. Не знаю, что планировал автор дальше – то ли свернуть к идее бесчеловечной системы, которой все равно, то ли – следы этой линии видны в романе – дать эпического Достоевского, протащив героев от умничанья на тему общего блага к оврагу, ведут к оврагу убивать. Что бы там не было в замысле, текст в разнос – и к лучшему. Герой – картонный немец – управляющий фабрикой кружев – юрист  – то есть, воплощение порядка в кубе, быстро оказывается одержимым хаоситом, рефлексирующим психом, который может успешно существовать в системе за счет удивительных компенсационных механизмов.

Поскольку рассказчик истории с каждым очередным ужасным событием (а их там много) все мощнее сходит с ума, роман стремительно населяется фантастическими персонажами. Там возникает тайный мозг Рейха, гигантский, вонючий Майкрофт-Харконер с тремя прислуживающими валькириями. Реальные исторические герои (кастинг “17 мгновений весны”) приобретают странные черты. Также в романе фигурирует банда немецких детей-убийц, советский комиссар Правдин, лермонтовский доктор из “Героя нашего времени” и трехсотлетний горец-провидец. У героя появляется воображаемый друг Томас, ловкий гестаповец, которого Ауэ (рассказчик) делает посредником между собой-собой и военной машиной. Ничего, что я со спойлерами? Книжка уже давняя. Там есть интересный разворот – совсем молодой Ауэ хочет служить, хочет быть частью национал-социалистического государства, но быстро разочаровывается – слишком много интриг и беспорядка, большая часть эсэсовцев – вчерашние лавочники, сослуживцы и начальники скучны и тупы. Любитель классической музыки и французской литературы, жертва порочных желаний брезгует возиться, устраиваться получше в чужой среде, поэтому создает себе проекцию – практически Тайлера, которого включает во всех ситуациях, когда нужно применить социальный интеллект.

Впервые Томас появляется, когда Ауэ нужно выпутаться из неприятной истории с арестом за гомосексуализм. “Томас” же вербует молодого юриста в СС, потом “Томас” дает герою бездну ценных советов, морально поддерживает в осаженном Сталинграде и Берлине, помогает в мутных политических играх, заставляет оборвать сексуально-ностальгический запой в пустом особняке на линии фронта и делает последний, самый главный подарок – ради чистых документов убивает французского рабочего, обеспечивая экс-эсэсовцу спокойную жизнь после войны. Такой вот Карлсончик. В мирную жизнь Томаса не берут. Кроме воображаемого друга, у Ауэ есть два воображаемых врага – сыщики, которые таскаются за ним по всей Европе, приставая с вопросами в самые неподходящие моменты.

На протяжении всей войны Ауэ (в компании своих проекций и галлюцинаций) занимается странным трудом: пишет аналитические отчеты. По-моему, это очень ловко придумано – сделать героя малодействующим наблюдателем и исполнителем невыполнимых прожектов. В Пятегорске он конценирируется на экспертной оценке языка, обычаев и верованиях одной из горских народно сетей, чтобы определить, насколько они относятся к евреям и нужно ли их всех расстрелять. Там начинается чистый Кафка с десятками страниц рассуждения, вызовом экспертов из Берлина и двумя большими совещаниями. Хороший кусок, в котором автор, возможно, ближе всего подходит к пониманию природы геноцида.  В романе много подобной рассуждательной шизы – чего стоит эпизод, в котором замученные зимой по Сталинградом немцы решают, чье мерзлое тело съесть – своего нельзя, потому что это неуважительно по отношению к павшему арийцу, врага нельзя из соображений расовой чистоты, сошлись на хиви.

На исходе войны Ауэ под прямым руководством Гиммлера пытается встрять в систему концлагерей, чтобы направить побольше заключенных на полезные для Германии работы. По-своему, пошлым бюрократическим методом: советуется с экспертами, ездит с инспекциями, сидит на совещаниях и пишет отчеты. Ничего не получается, но отчеты выходят знатные. Для полноты картины автор дает своему герою немного позаниматься тем, чем, по общему мнению занимались все эсэсовцы – Ауэ принимает участие в расстреле и допрашивает комиссара, но можно было обойтись без этого. И так страшно.

Там еще много разного и крайне литературного: Ауэ совершает натуральную экскурсию по лермонтовским местам –  странно читать диалог немцев с репликами типа “Вы знаете, это то самое место, где Печорин встретился с Верой” или “Давайте как-нибудь сходим на место дуэли Лермонтова с Мартыновым”. Ауэ почти повторяет дуэль Печорина и Грушницкого, но дело расстраивается, и в наказание дуэлянт получает Сталинград.

Стоит ли вам читать “Благоволительниц”? Да, если в вашей жизни есть сорок часов на малопрактичную, невеселую литературу. А так – ну, скоро очередной роман Song of Ice and Fire выйдет, там жести куда больше, но читается приятней.

Подборка русскоязычных отзывов