Tag Archives: история

Глобальный обзор истории древнего мира

History of the Ancient World: A Global Perspective

Очень приятный и системный ликбез, который хорошо ложится после Юваля Харари с его краткой историей человечества. История древнего мира, с одной стороны, слишком “продана” массовому читателю – если у кого ребенок есть, так вообще, лет пять жизни проходят в компании динозавров, рыцарей, фараонов и древних греков. И в школе курс древней истории идет в золотом шестом, что ли, классе. Плюс веселое разное кино на тему – от “Даков” моего детства до голливуда. Поэтому кажется, что там все, как переводная картинка, яркое и условное. Бесконечно далекое.

На самом же деле, древний мир огромный по сравнению с нашим временем – по самым скромным подсчетам, две с половиной тысячи лет описанной истории против тысячи трехсот лет не-древнего мира, что мы до сих пор живем в его тени, и он тянет нас своей могучей инерцией. Многие вещи становятся понятней только после такого системного курса.

Автор немного страдает двумя кренами – на географический детерменизм, который нынче в моде, и на ромацентризм: все-то у него вокруг Рима вертится. И то, и то легко понять – действительно, вот есть Древний Египет с его очевидным разделением на Верхний и Нижний Нил и изолированностью от внешнего мира. Высокие урожаи и защищенность от внешних врагов породили замкнутую богатую культуру, которая смогла набраться сил, без постоянного отбрасывания назад войнами и голодом. Италия, кстати, тоже хорошо защищена Альпами. Или вот греческие города – каждый в своей долинке с выходом к морю сидит, с соседями воевать до какого-то этапа себе дороже – пока перелезешь через эти горы – проще пиратствовать и колонизировать острова. Одна Спарта на плоском столе оказалась, поэтому и получилась такой… Об этом статья недавно была в Атлантиксте, кстати, что Россия – это Спарта в геополитическом смысле. Нет хорошего морского порта, нет естественных препятствий на пути к центральному региону, приходится постоянно отжимать от себя подальше границу.

Еще что здорово в этом курсе – он задает ощущение непрерывности и связности истории. Разбивка по периодам полезна, но несколько обедняет представление. Меня всегда интересовал период после древнего мира но до уверенного средневековья – вот что тогда было? В курсе рассказывается, что именно – и не то что бы это совсем темные и жуткие века. А тем людям вообще, наверное, казалось, что пришла эпоха великих перемен, обновления и расцвета. Христианство было молодо, Ислам – так вообще переживал волнующее рождение, у лидеров народов Европы появилась своя государственность по образцу римской. Ничего такого темного, наоборот.

И “римскость” продолжала существовать в прямом смысле очень долго – до 500 годов продолжали работать чисто римские бюрократические машины, триметаллическая система свелась к монометаллической, но сама система обращения не то что бы просела. Плюс все готы-вандалы-отстготы не планировали разутюжить все нажитое римлянами, они, скорее, сами хотели стать такими же имперцами. Как дикие македонцы эллинизировались хорошо, так и все варвары лихо романизировались – невозможно же сопротивляться более развитой культуре.

Я очень люблю курсы TGC, по многим темам, как мне кажется, они часто превосходят книги – академические стандарты сами по себе высокие, и контора строго подходит к выбору. Плюс это же лекции, поэтому читает сам преподаватель, и это часто добавляет нюансов. Очень советую.

Полдник вместо Полдня

Sapiens: A Brief History of Humankind

Sapiens. Краткая история человечества

Если бы инопланетянин, которому не очень нравятся люди, получил грант на изучение и описание человечества в целом, то получилась бы примерно эта книга. Не, даже не инопланетянин а люден из будущего – тот самый доросший до божественных сил человек или кибер-человек, о котором автор пишет в своей следующей книге Homo Deus, и не книгу написал, а просто подумал, пока жвачку от каблука отлеплял, а нам, чтобы расшифровать эту мысль, двенадцать часов звукозаписи. В Sapiens нет особенно хлестких тезисов – роль универсального мозгодава типа “черного лебедя” или “географической предопределенности”, который бы тащился через всю книгу с бесконечными рефренами, выполняет несколько размытая идея “воображаемой реальности”. Зато есть не совсем типичный для историка взгляд на человечество как на единую систему, и – главное – замечательная отстраненная интонация. Дроздов-стайл.

Вот был малочисленный и не особо впечатляющий вид всеядных млекопитающих, одновременно еще 5-6 очень близких ему. Ничтожное влияние на экологию, ничего выдающегося. Но однажды у них что-то такое случилось, что они научились действовать большими организованными коллективами, долгосрочно и гибко. Гибко и небольшими коллективами много кто умеет: например, шимпанзе ведут свои небольшие войны, контролируют территорию, поддерживают сложную иерархию. Но размер группы не может превышать определенного порога, и шимпанзе готов кооперироваться, только с очень хорошо ему знакомым шимпанзе, с новым не объяснится. Муравьи и термиты замечательно ведут организованную деятельность, но они негибкие. Люди вот все сразу, потому что у них есть такая штука – разделенная воображаемая реальность, в которой они все могут пребывать и координировать свои действия.

В своем развитом виде “воображаемая реальность” – это, например, деньги, государство, религия. Полезные инструменты, которые помогают людям создавать все более и более сложные общественные механизмы. Даже сельскохозяйственная революция не может произойти без создания своей “воображаемой реальности”, пусть даже еще и незамысловатой, только позволяющей как-то сладить с идеей не есть посевной материал, планировать год, отдавать часть воинам и прочим. Вера охотников и собирателей была примитивным легким анимизмом, где все уравнивались – охотник и олень, человек и дерево. Религия сельского труженика устроена принципиально иначе: в ней не может быть спиритуального равенства человека и животного, и контроль над происходящим – мором, засухой и падежом скота передан на свежевыдуманный уровень выше. Настоящий теизм, религии с богами, нужны земледельцам и скотоводам, а охотники и собиратели в таком не нуждаются.

Автор не в восторге от траектории человеческого развития, которое, хотя и выглядит впечатляюще, не увеличивает количества счастья в мире. Охотникам и собирателям жилось интересней – что может быть приятней, чем ходить по бесконечным вольным просторам, свободней – иерархия в этих сообществах простая, вольнее – на добычу пропитания тратится часов пять в день, остальное время занято досугом и социализацией. В чем-то до-сельскохозяйственный человек даже здоровее был, чем мы сейчас, хотя и не чистил зубы. Детская и материнская смертность, конечно, достигала устрашающих процентов, выход на пенсию чаще всего означал, что однажды ты отстанешь от соплеменников, потому что не будет сил поспевать, и тут же от них отстанет воин с топориком. Зато, кто не умер лет до десяти и не достиг еще преклонных лет, не знал болезней, которые мы сами себе создали тесным общением с животными и птицами, а это оспа, грипп, сифилис, болезней, распространяющихся из-за антисанитарии крестьянского жилища – чумы, холеры. Вполне себе счастливо люди жили, а также минимально наращивали общую сумму страдания в вокруг себя – потому что, как говорит автор, намного приятней быть предпоследним в мире белым носорогом, живущим в постоянно сокращающейся экологической нише, чем домашней свиньей, которую кормят, охраняют и лечат. Домашней свиньей, курицей или коровой быть очень, очень плохо.

Мне нравится эта идея про воображаемую реальность, особенно, как она на английском языке звучит, потому что imaginary realty круто перекликается с imaginary numbers, то есть, комплексными числами, которые, может, не совсем очевидны в бытовом сознании, но вполне себе имеют смысл. Не то что бы вполне новая мысль, но все равно здоровская. Взгляд из далекого космоса на все это дает автору возможность относиться примерно одинаково к теическим религиям, полу-религиям типа высокого буддизма и даосизма, около-религиям типа стоицизма и конфуцианства, совсем не религиям – коммунизму, либерализму и гуманизму. Для людена оно все примерно одинаковое по структуре, мелкие различия типа “строить золотую статую или нет”, “получать отлучение от церкви или приговор в суде по правам человека” – не так важно. Есть колоссальная воображаемая конструкция, к которой подключены миллионы людей, и готовы по шестьсот лет что-то вместе эдакое делать. Конкретный набор сказок не важен.

Увлекательная, в общем, книжка. И русский перевод есть, не знаю, насколько хороший.

После нее автор написал Homo Deus: A Brief History of Tomorrow, которая тоже очень ок, я дослушиваю. У меня было опасение, что он уйдет в технические прогнозы достижения бессмертия и могущества людьми – все эти редактирования генома на космическом лифте, но нет. На самом деле, там автор продолжает разбираться с воображаемыми реальностями, особенно, с наиболее актуальной сейчас – гуманизмом.

Похожие и тоже хорошие книжки:

 

Хагакурэ Сенеки

Dying Every Day. Seneca at the Court of Nero.

Отличная книжка о том, как важно оставить после себя правильные тексты. Вот Сенека – редкий карьерист, который, без особых на то предпосылок, хотел быть золотым голосом Рима и сенатором – и стал же, а потом стал главным философом при троне, нравственным наставником Нерона, стяжал огромное состояние на императорских подарках и ростовчиществе, и пал жертвой своего ученика, когда пошла волна расправ после неудачного покушения.

Все годы правления Нерона Сенека занимал смутный, но высокий пост типа “первого друга императора”. Давал Нерону, который не очень хотел заниматься госуправлением, ценные советы и сочинял пространные объяснения для Сената очередного политического убийства по приказу принцепса. Вот почему Нерон отправляет отряд солдат, чтобы заколоть (после того, как ее не удалось утопить) Агриппину – собственную мать и дочь римского героя Германикуса? Нуууу, почтенный Сенат, во-первых, Агриппина сама планировала заговор, во-вторых она бросилась на меч, когда поняла, что ее замысел может быть раскрыт, в третьих, давайте поговорим о сложностях применения критериев нравственности к носителю верховной власти.

В своих текстах – открытых письмах и трагедиях – Сенека был и мудр, и велик, и прекрасен. Сохранились едкие обвинения современников, что как оратор он был (особенно по молодости) не блестящ – говорил быстро, невнятно и тихо, и слава великого ритора создавалась благодаря записанным речам. Марк Аврелий потом читал работы Сенеки, стал Марком Аврелием, императором-философом и стоиком на троне. Сенека тоже мог бы стать стоиком-императором, потому что с наследованием верховной власти в Риме все было неоднозначно, и, будь первое большое покушение на Нерона удачным, он бы мог и занять место принцепса, если бы его поддержали преторианцы.

Сейчас в жанре селф-хелпа пошла мода на стоицизм: A Guide to the Good Life: The Ancient Art of Stoic Joy, всякое такое. Селф-хелп подвержен постоянным колебаниям между двумя полюсами – от мотивационного и духоподъемного “да-да-да, вижу цель, не вижу препятствий” до смиренного “возможно далеко не все, не мучайся из-за недостижимых целей, просто делай свою окрестность лучше”. Сейчас идет общее движение ко второму полюсу. Стоицизм – прямой и недекоративный – про это. Быть дерзким и спокойным, не ведать ужаса и злости. Культивировать в себе готовность умереть в любой момент, не становиться рабом комфорта, практиковать рациональное мышление. Как буддизм примерно, только без благовоний и колокольчиков. Протестантский буддизм, для которого и Будда не нужен.

Очень интересно, как стоицизм, красиво описанный Сенекой, смыкается и с буддизмом и с самурайской этикой. Он, в общем, эмоциональный автор, хотя и хотел всю жизнь быть стоиком – много увлекается. В проповеди идеи холодной готовности к смерти как залогу абсолютной свободы доходит до несколько экзальтированных описаний, как рабы выбирали путь на свободу – один из них засунул в глотку губку для мытья и задохнулся, другой продел голову между спицами боевой колесницы на гладиаторской арене и сломал шею. Напоминает истории о решительных самураях, которые откусывали себе языки, чтобы не даться врагу живьем. Рассуждение о том, что стоик умирает каждый день – чистое Хагакуре.

Тоже самое с причудливыми семейными ситуациями, которе люди создавали, чтобы скрутить правильную властную конструкцию. У императора Клавдия был сын Британикус и дочь Октавия. Клавдий вел происхождение к Августу Октавиану, но не первосортно – через сестру великого императора. То есть, не идеально чистая линия, много других потомков с примерно равноценными данными. После того как его супруга Мессалина была вынуждена покончить с собой (под некоторым давлением отряда солдат), Клавдий женится на Агриппине, которая как раз приходится Августу правнучкой и дочерью – герою недавней войны Германикусу. У Агриппины уже есть сын Домитиус (после усыновления он получает новое имя Нерон), немного старше Британикуса, и Клавдий решает женить Домитиуса на своей дочери Октавии, чтобы обеспечить место императора, если не своему сыну, то почти гарантировано своему внуку. Клавдий  Октавию Клавдий отдает на на удочерение знатной семье, чтобы ее брак Нероном не был бы инцестуальным.В романах о средневековой Японии тоже любят такую пересборку устроить. Судьба Октавии могла бы стать темой печальной баллады и сюжета из GoT: ее отец убил ее мать, ее мачеха убила ее отца, ее муж убил ее брата, а потом сослал ее на скалистый остров, чтобы потом послать отряд солдат, который, по семейной традиции, принудили ее вскрыть вены.

Еще из интересного: самый знаменитый и влиятельный из современников Сенеки не Нерон, а апостол Павел – человек, который сконструировал христианство в известном нам виде. Когда апостола арестовали в Иерусалиме за проповеди, он воспользовался своим правом римского гражданина предстать перед судом императора и был доставлен в Рим. Об этом периоде жизни Павла ничего неизвестно, но есть красивая легенда о том, что там он подружился с Сенекой. Существует даже переписка между ними, скорее всего, поддельная.

Итого: хорошая книжка, увлекательная. Также можно почитать S.P.Q.R. Мэри Берд, который недавно выпустили на русском.

Повстанцы против Империи: бесконечная история

“Вилы” Алексей Иванов

Безоговорочно увлекательная история России, для которой пугачевский бунт – только способ рассказа, потому что повествование уходит далеко назад, забегает вперед, а события 1773-1775 годов концентрируют в себе то, что было до и после*. Я под впечатлением. Мне еще после биографии Ивана Грозного хотелось почитать о том, что там было на территории от Поволжья и до далеких морей. По неграмотности кажется, будто по холодным рекам только полудикари рыбу ловили, а там же клубилась жизнь, не менее изумительная, чем в средневековой Европе, разве что мне менее известная. Иванов в “Вилах” все это удивительное щедро поставляет:

Хо-Урлюк сплотил волжских калмыков в кочевое Торгоутское ханство.

Сибирский царевич Девлет-Гирей – забытый злой гений России. в XVII веке он устроил грандиозную «сетевую войну», координируя десятки восстаний инородцев от Тобола до Терека.

Пространства между нижней Волгой и нижним Яиком фантастичны, как на Венере. Почти пустыни, они всегда были обитаемы. Здесь над такырами мерцают призраки былых государств: Хазарского Каганата и Ногайской Орды, Астраханского ханства татар и Торгоутского ханства калмыков, Букеевской Орды казахов…

Иванов в “Вилах” добивается поразительно действенной композиции: каждая маленькая главка устроена совсем просто, как правило это рассказ об одной из многочисленных схваток крестьянской войны, жизнеописание кого-нибудь из не менее многочисленных героев или история локации. Гладкие главки удерживаются в одну большую работу двумя крепежами: преломлением бунта в разных российских мирах – рабоче-заводском, казацком, крестьянском – и пространственной картинкой, где совершенно беспорядочный бунт зажат между ледяными в своей рациональности столицами и таким же высчитанным промышленным Уралом. Наглядеться невозможно, оторваться невозможно, – я бы такого еще столько же прочитала.

Десятки историй: про печальную судьбу настоящей капитанской дочки и ее маленького брата, про храбрых монахов, которые ответили на ультиматум пугачевцев отличнейшим издевательским письмом и не сдали Далматову обитель, про ирбитское ополчение на злобе и упорстве отбросивших мятежников, про авантюриста купца Долгополова, стребовавшего сначала должок мертвого царя с царя-самозванца, а потом с Екатерины II – денег на подкуп казаков, чтобы те выдали Пугачева.

Что еще здорово – обычно история бунта выглядит беспросветно унылой в своей жестокости и бессмысленности: было всем так плохо, что начали против себя же воевать, а потом кого разогнали, а кого казнили, но ничего не изменилось. А “Вилы” – вполне жизнеутверждающая книга. Она не про Арканар, а про страну, где за несколько лет поднимают могучую заводскую индустрию, льют отличные пушки, возводят линии крепостей – сотни и сотни крепостей, хитро и дальновидно строят отношения с местными племенами, даже не без гуманности. И мятежники тоже получили свою долю милосердия – при том, что бунтовало больше 100 000 человек, к смертной казни приговорили 324 человека, потом Екатерина II смягчила наказание всем на следующее по степени. Пугачеву сначала отрубили голову, а потом четвертовали – чтобы не выглядеть перед Европой варварами, усмиряющие дикий бунт эпической жесткостью, конечно, но все равно хорошо.

После чтения страшно хочется путешествовать по России, как Пушкин ездил, чтобы написать свою “Историю пугачевского бунта”, и по землям забытых ханств – к Уралу, за Урал. У нас, правда, так сложилось, что следов давней истории мало и для восприятия остатков нужно существенно подготовиться умом. Я несколько раз основательно объезжала Приволжский федеральный округ – ровно пугачевские места. А ничего же не видно, если специально не искать. Поля сражений порасли многоэтажками, крепости перекрыты чем-нибудь новым или в землю ушли. Только горы и степь примерно такими же остались. С другой стороны, из того, что поражает сразу и безулословно, я помню только Айя-Софию и Кельнский собор.  Все остальное требует внутренней работы, чтобы осознать значение и древность. Однажды надо будет взять в аренду крепкий автомобиль и поездить, посмотреть, потому что странно же жить здесь и не знать, как все на самом деле выглядит.

*Похожий прием использует Мэри Берд в S.P.Q.R., рассказывая об истории Рима через фокусную точку борьбы с диктатором Каталиной, в которой находятся самые громкие имена – Цезаря, Цицерона, Помпея. Книжка про Рим недавно вышла на русском языке под названием “S.P.Q.R”, очень рекомендую, хорошая.

Королева песчаной карьеры

Гертруда Белл королева пустыни

Gertrude Bell: Queen of the Desert, Shaper of Nations

Царица пустыни, создательница наций, некоронованая королева Ирака Гертруда Белл. Биография-зеркало к жизнеописанию некоронованого короля Арабии, принца песков Лоуренса Аравийского.

О Гертруде Белл написано много книжек, из которых я выбрала далеко не лучшую. Сама по себе биография неплохая, честная история шипастой английской розы, очень умной девочки из прекрасной богатой семьи, которая хорошо училась, с блеском выпустилась из Оксфорда, потом поехала на Восток в археологическую экспедицию (продвинутый вариант путешествий, которое совершали образованные и небедные бритиши). В экспедиции перезнакомилась с шейхами, предводителями племен, изучила местность, выучила арабский язык. Полюбила эти странные, странные места. Тоже понятно – Гертруда к этому моменту уже выбилась из стандартного жизненного сценария английской розы: с замужеством не получилось, отец не дал согласия на брак с блестящим, но бедным молодым дипломатом, а потом дипломат и вовсе погиб. Старая дева с неплохим личным доходом от семейного состояния могла бы выращивать цветочки в секретном саду или книги писать, но были в мире дела поинтересней.

Когда началась первая мировая, мисс Белл немедленно отправилась в каирский штаб, где заняла должность эксперта по арабскому миру. Примерно тоже самое сделал и Лоуренс. Это очень интересный момент: обоих (а Гертруду так в особенности) никто туда не звал, никто не приглашал: давайте скорее сюда, будете нашими идеологами и аналитиками. Сами явились – и только потом уже получили формальные должности и места в иерархии.  И, знаете, это замечательно работающий способ в самых разных ситуациях.

Так вот, в Каире, Басре и Багдаде Гертруда собирает информацию, пишет отчеты, рисует карты и ведет приятейшую светскую жизнь. В письмах домой (она всю жизнь вела замечательную переписку с отцом, сестрами и мачехой) рассказывает, что можно раскрыть без нарушения секретности, и просит прислать еще платьев. Пока ее знакомый Т.Е. Лоуренс пускает под откос поезда и ведет в атаки мятежных бедуинов, Белл, как рыба в воде, рассекает в гуще британско-арабских интриг. Потом они вместе с Лоуренсом, у которого есть на то свои причины, воюют на парижской конференции за то, чтобы посадить эмира Фейсала на трон в Дамаске. Французы его оттуда быстро вытряхнули, и тогда, в ходе каирской конференции те же персонажи придумывают государство Ирак и делают Фейсала королем Ирака.

Нужно сказать, что из этого тоже ничего особенно хорошего не получилось. Фейсал был чужим для Ирака человеком, да и Ирака как такового не было – условный кусок древней Месопатамии, населенный шиитами, сунитами, дикими бедуинами и курдами, и все они хотели чего-то своего – кто-то единого арабского государства, кто-то, как курды, которые и сейчас этого хотят, национальной автономии. И почти никто не хотел марионеточного короля с толпой британских советников. Меж тем, Черчиллю нужно было сокращать расходы на британское военное присутствие, поэтому вариант с смирным королем прошел. Фейсал и его потомки правили в Ираке тридцать семь, потом началась страшная смута, закончившаяся пришествием молодого и энергичного офицера Садама Хоссейна. Родному брату Фейсала повезло больше: сам он был точно также сделан королем Трансиордании и потом Иордании, а его потомки правят там досих пор. А в Багдаде до сих пор есть конная статуя Файсала, король смотрит в сторону недостижимого Дамаска.

Статуя короля Фейсала в Багдаде

Гертруда Белл живет в этом всем сложном процессе. С Фейсалом ее связывает малопонятной природы дружба: она продвигает интересы короля, работает на создание кабинета министров, организует коронацию, выбирает обстановку для дворца, беседует с королем за файв-о-клоком, ездит с ним на пикники и проигрывает ему в бридж. Несмотря на то, что у Фейсала есть законная королева-консорт, Гертруду Белл называют некоронованной королевой Ирака, поскольку ее намного больше везде, чем арабской королевской жены. Все это выглядит как вполне счастливая жизнь: несмотря на то, что Белл постоянно ссорится с британскими главнокомандующими и штабом, она всегда остается в эпицентре событий. Интересно, что ее зарплата и субсидия на аренду дома в Багдаде, не покрывает всех расходов Гертруды – каждый год она расходует еще 560 фунтов стерлингов (потому что прислуга, собаки, наряды и шляпы, обширная светская жизнь). Долгое время это было вполне приемлемо, но после Великой Депрессии состояние Беллов приходит в упадок, любимый фамильный дом в Англии приходится закрыть на замок, большую часть прислуги распустить. Не то что бы это бедность, но уже и не богатство.

Очень интересно, что ни Лоуренс, ни Белл не обогатились на своих арабских приключениях. Через руки Лоуренса проходили огромные суммы для финансирования арабских восстаний – он передавал деньги прикормленным вождям и шейхам. Белл была доверенным лицом короля Ирака. К обоим ничего не прилипло из всего этого золота. В книжке написано, что Белл завещала 50 000 фунтов стерлингов Багдадскому музею, но мне это кажется ошибкой, какая-то слишком уж большая сумма.

В конце жизни (а жизнь оказалась недолгой, 56 лет) Белл начала терять все – влияние, здоровье, деньги. Она все больше внимания уделяла созданию Багдадского музея археологии, что совершеннейший подвиг – если бы не эти усилия, то сокровища древнего Ура просто растащили бы. Гертруда всегда оставалась арехологом и ценила древнюю историю Ирака намного больше самих иракцев. Любовная жизнь складывалась драматично – после первой драмы она влюблялась в женатых мужчин. Друзей и поклонников было много, любви мало. Последний возлюбленный хоть и развелся с женой, но на Гертруде жениться отказался. Два раза. Король Фейсал продолжал называть сестрой и самой мудрой женщиной Ирака, но тоже постепенно оттеснил ее от роли верховного визиря. Умерла Гертруда в Багдаде, похоронили со всеми воинскими почестями.

Книжка “Царица пустыни, создательница наций. Гетруда Белл” плоха тем, что все это излагает, но непонятно, откуда берутся интерпретации. Если брать голые факты, то можно простроить и версию с британской принцессой дюн, которая все-все придумала, была мозгом за спецоперациями Лоуренса, и, как мираж в пустыне, выстроила Ирак, посадив на трон Фейсала. Или она была просто эксцентричная английская старая дева из уважаемой семьи и с средствами, которая жила в Багдаде, потому что ей так хотелось, занималась административной работой в штабе и вела оживленную светскую деятельность. А с Черчиллем, Лоуренсом и прочими просто безобидно и поверхностно дружила, в списки участников конференций вписывала себя так, что уклониться было трудно. Неизвестно, интересно. Из книжки непонятно – автор биографии играет за свою героиню.

 

В качестве приложения стоит почитать внушительный лонгрид от NYTimes “Fractured Lands: How the Arab World Came Apart”

 

Шепотом в небесах говорят серафимы

Что такое Африка

“Что такое Африка”, Александра Архангельская, Кирилл Бабаев.

Хорошая, в меру увлекательная книжка, слегка проясняющая устройство нашего мира. Я часто удивляюсь, обнаружив у себя очередное кромешное незнание по какому-то очевидному вопросу. Например – как – хотя бы приблизительно – шла история Африки. Прародина человечества, древний Египет, отлов рабов на побережье бритишами и португальцами, путешествия европейцев по джунглям, бурская война, Лени Рифеншталь с красивыми масаи, современные диктаторы-людоеды – и все. Внутреннее представление “по умолчанию” показывает замершую картинку “пляшут люди под звуки бубна, пляшут вокруг костра”, а ведь дикое же заблуждение.

Там были свои города-государства, торговавшие со всем известным им миром. Не хуже средиземноморских торговых столиц. Был Великий Занзибар, империи Гана, Мали и Сонгаи, мощное христианское государство Эфиопия, которое хорошо дало прикурить европейским – негус Менелик II только расширил границы на фоне колонизации соседей. Правда, и рабство в христианской Эфиопии отменили только в 1942 году (подумать только, вовсю шла вторая мировая, и существовало вполне себе государство с официально признанным рабством). Рабовладение стало уголовно наказуемым в Нигерии только в 2003 году, и де-факто рабами остается около 10% жителей. Народность белла до сих пор находится в рабстве у туарегов.

После этого гипотеза про пушки-микробы-сталь и географический детерменизм кажется не такой убедительной, как в соответствующей книжке. Африканские императоры, имена которых мы не знаем, строили развитые государства. Картинка из моего воображения: португальские и британские суда причаливают, чтобы быстро наловить в ближайшем лесу дикарей для переправки в рабство на плантациях Нового Света, совсем не соответствует истине. Европейцы попали уже на сложившийся рынок торговли людьми, став там, конечно, одним из основных каналов сбыта, но никак не формирующей силой. Там уже было все прошито своими отношениями, войнами, торговыми путями. В середине девятнадцатого века Африка состояла из вполне развитых государств, и только промышленная революция конца девятнадцатого века заставила Европу искать рынки сбыта (попутно снабдив ее нарезным огнестрельным оружием) – хоп-хоп и через несколько десятков лет Африку поделили, впрочем, не получив от этого особого счастья: к 1910 году на континенте независимость сохраняла только Эфиопия, но уже через пятьдесят лет колониальную систему пришлось демонтировать, оставив искусственно нарезанные условно-независимые страны, которые вот уже следующие пятьдесят лет обречены на войну и бедность. C 1960 года до наших дней в Африке прошло 115 войн, только 26% границ проходят по естественным рубежам и историческим границам расселения народов. Многие народы, например, туареги оказались распределены по пяти разным странам. Если учесть еще и то, что каким-то государствам достались очевидные природные богатства, а каким-то – только красивые закаты, войны неизбежны.

Кстати, Менелику второму, и мы слегка помогли: груз стрелкового оружия из России помог эфиопам разгромить пятнадцатитысячный итальянский экспедиционный корпус в 1896 в битве при Адуа.

Related Reading:

И приложение. Вот что меня гложет всю жизнь, так это тяга к городам и местам из детских книг. Дамаск! Хорошо, кстати, что съездили, а то бы все. Александрия! Багдад, к сожалению, вне доступа. Шираз и Персополис – очень хочется, но страшно, что потом никогда не пустят в США. Так вот, недавно вычитала более-менее точный маршрут Гумилева по Африке, и это прям нечеловеческий соблазн:

Санкт-Петербург — Одесса — Порт-Судан — Луксор — Порт-Судан — Джибути — Аддис-Абеба — Дыре-Дауа — Харэр — Абиссиния и Центральная Африка — Черчерские горы — ??? — Санкт-Петербург.

 

Принц Персии

Лоуренс аравийский
Hero: The Life and Legend of Lawrence of Arabia

Написала три разных черновика к этой записи, и все не справляюсь. Биография Лоуренса Аравийского – это лучшая история на свете: “Дюна”, “Песнь льда и пламени” и “Индиана Джонс” встречают “Трудно быть богом”, только прогрессор цивилизованного мира не то что не боится дать Арате огненные стрелы – он сам ведет бедуинов в атаку на боевом верблюде и взрывает поезда.

Принц Персии

Все произошло почти ровно сто лет назад, а теперь созданный при деятельном участии Лоуренса мир взрывается нам в лицо. Чтобы сбороть Османскую империю, белые люди нарезали ненужные дюны на условные государства так, чтобы они больше никогда не смогли слиться в империю. Все фигуранты печальных новостей – Сирия, Иран, Ирак, Садуовская Аравия – были созданы именно в то время при деятельном участии Лоуренса, который придумывал цвета для их флагов, убеждал будущих королей возглавить арабское восстание, попутно обманывая их относительно того, королями чего именно они станут, и, нужно отдать ему должное, два года своими руками делал эту кровавую историю. Стратеги просчитались: короли песка стали хозяевами нефти, наследники прогрессоров пережили уже три войны с своими же порождениями, и хорошие ученики Лоуренса Аравийского теперь ведут партизанскую войну по всему миру.

Для нас “восточные” события первой мировой заслоняются революцией, но все, что произошло в арабском мире сто лет назад, напрямую влияет на нашу жизнь сейчас. Арабская весна, сирийские события, ИГИЛ, терроризм – все производные от решения Британии и Франции инициировать арабское восстание и нарезать марионеточных государств.

Биография Лоуренса настолько невероятна, что ясно одно: вот есть у нас лет триста хорошо описанной истории и две с половиной тысячи лет как-то описанной, за это время пролетели более или менее удивительные жизни разных людей, и, по теории вероятности, некоторые из них сложились совершенно потрясающим образом, с таким количеством лучше-чем-выдуманных сюжетов, что остается только согласиться: вот так тоже бывает. Какой-то потенциальный супергерой сгинул в первом же эпизоде, этот много раз не умер от дизентерии, малярии, ранений, голода и лишений, много раз оказался в центре событий, много раз пошел по спасительной ветке сценария – так сложилось в нашей версии реальности.

Его отец – наследник знатной и богатой семьи – сбежал от жены и дочерей с гувернанткой, чтобы прожить с ней всю жизнь и завести пять сыновей, один из которых стал Лоуренсом Аравийским, двое погибли на войне, один стал миссионером в Китае.  Лоуренс растет как сын джентельмена, не зная, что его родители никогда не были женаты, учится в Оксфорде – и опа, едет раскапывать Каркемиш, остатки древнего города в Сирии. Но тогда еще не в Сирии, а в одной из провинций Османской империи. Два счастливых года он копает Каркемиш, покупает ковры и керамику для коллекции, чуть не помирает от дезентерии – вот этот эпизод с “чудом выжил” потом в его жизни повторяется регулярно, пока однажды не выжил, учит арабский и дружит (вероятней всего, абсолютно платонически) с красивым молодым арабом.

И тут первая мировая. Лоуренс идет в армию, чтобы заниматься обработкой данных и аналитикой в штабе: он хорошо знает арабский, успел поездить по Сирии. Теоретически, большая карьера в армии его не ждет, потому что незаконорожденных не берут в лучшие академии. Кто бы знал, что и бастарды становятся лордами-коммандерами. И вот он работает в Каире – умный и наглый – сближается с сыном Шарифа Хуссейна эмиром Фейсалом, и понеслось. Из штабного работника Лоуренс превращается в самого знаменитого в мире полевого командира.

Sir-thomas-edward-lawrence

Он отвечает за взаимодействие с будущими королями, перевозит и распределяет деньги на финансирование кампании, а также возглавляет рейды. Два года Лоуренс живет в мире средневекового эпоса. Берет города, взрывает поезда. Когда один из участников рейда попадается на воровстве, Лоуренс лично казнит его, потому что никто из бедуинов не может это сделать, не запустив цепочку кровной мести. Но, когда не самый важный и симпатичный боец Гасим отстает от партии, Лоуренс возвращается за ним на многие километры, находит в пустыне – ослепшего – и вывозит на своем верблюде. Вот так становятся героями. Уже много позже, при входе в Дамаск восторженные толпы приветствовали Лоуренса, а не британских генералов.

У Лоуренса-полевого командира на верблюде был секрет: он знает, что все его обещания арабам – ничто, никаких независимых арабских государств не будет, все уже поделено в ходе секретных британо-французских соглашений. Это мучает его страшно – вот он ценой многих жизней обеспечивает взятие Дамаска, но знает, что Дамаск будет под французским контролем, а не столицей нового арабского королевства.

Когда война закончилась, Лоуренс много бился за то, чтобы выкроить Фейсалу хотя бы какое-то королевство (получился Ирак). Когда и этот бой был закончен, он еще раз пошел в армию, желая быть просто рядовым в военно-воздушных силах Британии, чем доставил много хлопот командованию: трудно иметь в рядовых мировую суперзвезду, пусть даже под чужим именем.

Он не хотел занять ни один из высоких постов, которые ему предлагали. При том, что в ходе арабского восстания Лоуренс распределял миллионы фунтов на сегодняшние деньги, в его руках не задержалось ничего, и в дальнейшем он всегда был слегка стеснен в средствах. Был одновременно и одним из самых знаменитых людей своего времени, практически героем Иллиады, и нелюбимым командирами рядовым со странностями. Писал и переписывал книгу “Семь столпов мудрости”, издавал ее за свой счет для закрытого круга. Оставался одиноким, имея прекрасных друзей.

Друзья подарили ему мотоцикл, на котором Лоуренс и разбился в возрасте чуть за сорок.

The West’s Wing

Upstairs at the White House: My Life with the First Ladies

Upstairs at the White House: My Life with the First Ladies

Замечательная книжка: воспоминания управляющего (не знаю, как переводится Chief Usher – не консьерж же, второе название его должности – исполнительный директор) Белого дома, мощно отредактированные профессиональной рукой. Автор работал при пяти администрациях с 1941 по 1969 г. и обеспечивал бесперебойное функционирование даунтонского аббатства в Вашингтоне при пяти Первых леди.

Самое интересное здесь – это замечательно умный тезис, который никогда не проговаривается, но совершенно явен: институт Президента США больше, чем конкретный Президент. Мистер Вест за два часа церемонии инаугурации завозит в Белый дом вещи очередного Президента и организует вывоз скарба по окончанию срока. Президенты и их семьи приходят и уходят, они все разные, о обо всех Вест говорит с великим уважением (кроме Никсона, о котором он предпочитает ничего не говорить), но люди меняются, а Белый дом и его настоящий хозяин остаются.

Вест в этом повествовании больше всего похож на Чудовище из сказки: он повелевает невидимыми слугами и выращивает высокие кусты за ночь, чтобы очередная гостья заколдованного замка – Джекки Кеннеди могла прыгать на батуте, оставаясь невидимой для зевак. Многосложный механизм Белого дома работает бесшумно, бесперебойно, все бы так работало в государстве. О каждой временной хозяйке мистер Вест говорит много добрых слов, об их мужьях, детях и родственниках – тоже, но все они всего лишь люди, мягкая начинка государственной машины, которой, на самом деле, служит Вест. Или даже жертвенные божества-на-год атцеков – недаром же мистер Вест хоронит двух Президентов: Рузвельта и Кеннеди.

Мне очень понравилась эта идея, гениальный месседж. Наверно, уютно жить с мыслью о том, что государственный институт сильнее и постоянней любого человека, попавшего в него. И Белый дом будет продолжаться во времени, даже если придется сделать так:

Ремонт Белого дома

это при Труманах обнаружилось, что дом скоро потолок второго этажа упадет на голову обитателям первого, и пришлось все переделать.

Российский читатель примерно моего поколения может помнить отечественный аналог “Моей жизни с пятью Первыми леди” – желтую такую книжечку “Кремлевские жены” с жууууткими откровениями из жизни женщин при власти. Здесь тоже есть множество анекдотов и забавных ситуаций, но все они подчеркнуто милые. Супруга Эйзенхауэра повесила в Белом доме табличку с надписью “Bless this House”, которая висела до того в их с генералом двадцати восьми жилищах, от маленькой студии до дворца во Франции. Джекки Кеннеди, прощаясь с Белым домом попросила повесить в спальне табличку “В этой комнате Джон Фитцжералд Кеннеди жил со своей женой Жаклин Кеннеди. Он был Президентом США два года, десять месяцев и два дня”, – а супруга Никсона эту табличку отправила в запасник. Окей, не все анекдоты были такими уж милыми, но Кеннеди Вест полюбил за молодость и трогательность, а при Никсонах ушел в отставку.

Долгое время в запасы Белого дома поступал конфискованный алкоголь! Королева Елизавета, в отличие от миссис Эйзенхауэр, не держала свою горничную на ногах до поздней ночи, когда закончился прием в ее честь, а сама аккуратно сложила свою одежду на стульчик у кровати и небрежно разложила свои драгоценности на столике.

И самое ироничное: Джон Кеннеди пытался заставить весь персонал Белого дома подписать обязательство ничего и никогда не писать о своей работе. Это обязательство не имело юридической силы, и очень быстро о нем стало известно, разразился маленький скандал, Президент попросил мистера Веста принять удар на себя и сказать, что это была его инициатива. Мистер Вест так и сделал – позже описав случай в своей книге!

Впрочем, до мистера Веста книгу воспоминаний о работе в Белом доме написал мистер Крук: Through Five Administrations: Inside the White House with Presidents Lincoln, Johnson, Grant, Hayes, and Garfield, есть ряд других работ. Я бы почитала что-нибудь такое о президентах поновее.

Должок за нами

DebtДолг: первые 5000 лет истории

Debt: The First 5,000 Years. Долг: первые 5000 лет истории.

Ланистеры всегда платят свои долги.
Джордж Мартин.

Любити платити!
Шоби потiм цiнити.
Кузьма Скрябин.

Прежде чем читать, посмотрите на эту  поучительную картинку. Как из такого ясного процесса как обмен предметов и услуг между людьми с помощью “денег” как некоторой упрощающей дело абстракции могла вырасти непонятная, опасная и нелепая система? Система, поведение которой никто не может предсказать (хотя многие могут объяснить, но объяснениями сыт не будешь). Как и многие другие хорошие книжки “Долг” родился из чувства удивления перед привычным.

Если что-то хочешь получить, нужно дать что-то взамен – да. Если кто-то дал тебе что-то попользоваться, а не в подарок, попользуйся и верни обратно – тоже правильно. Эээээ долг платежом красен? Наверное. В аксиоматике все нормально выглядит. А вот в приложениях все разваливается – и понеслось: если долги нужно возвращать, то почему государство или корпорации запросто могут выгрести пенсионные накопления граждан и никогда не вернуть или тихо скармливать сбережения инфляции, показывая доходность фондов ниже рынка? У человека кредит – это вся его жизнь, а депозит в банке может погореть до небольшой страховой суммы только потому, что какие-то упыри решат загасить этот банк. И ничего. Для одних, значит, моральное обязательство, “о чем вы думали, когда брали кредит/ипотеку”, а для других – загогулины из хитронаписанных документов, можно и не выполнять.

Автор “Долга” предлагает еще раз обратиться к основам и посмотреть, откуда они взялись. Мы же знаем, что даже математические аксиомы придуманы людьми для удобства построения моделей, что хочешь, то и назначай аксиомами, лишь бы прок был. Так и со всем, на чем строится наше представление об экономике, деньгах и долге. Поскольку автор – антрополог, он рассказывает о том, как все устроено в современных простых обществах и как-то пытается перекинуть это знание на то, что было в древности.

В первую очередь антрополог отвешивает оплеух экономистам, посмевшим строить исторически-антропологические предположения. Все, кто подвергался хоть каким-то урокам экономики, помнят рассуждение Адама Смита о появлении денег: как неудобно было в древние времена, когда башмачник хотел подковать лошадь, но кузнецу не нужны были его сапоги, а требовалась новая холстина, и башмачник шел к ткачу… и все ходили друг к другу меняться, пока не додумались до денег, а от денег – до векселей, потом до кредитов и понеслось. “Какая чушь”, – говорит нам автор. Все было не так.

Даже пять тысяч лет назад люди не были идиотами, чтобы разыгрывать сказку про курочку, которой нужно было масло смазать горлышко петушку. В малых сообществах, когда башмачнику нужно было подковать лошадь, он просто шел к кузнецу, и тот подковывал ему лошадь. Кузнец не требовал от соседа немедленной расплаты, потому что все про всех все знают, и взаимные обязательства учитываются постоянно – однажды, может, через много месяцев, кузнец придет к башмачнику и тот отдаст ему пару сапог или что-то еще – не обязательно в точности равное по цене услуги по перековки лошади, потому что необходимости сводить счета в ноль ни у кого нет. Напротив, сеть взаимных обязательств – это то, что удерживает сообщество. В некоторых группах принято раз в год или раз в полгода по каким-то знаментельным дням всем собираться в круг и подбивать баланс, некоторые так справляются. Наличные – соль, драгметаллы или что-то еще – нужны только от незнакомцев, которые проедут один раз и больше не вернутся. Автор не говорит этого, но понятно, что люди в малых группах создают себе блокчейн.

Так что “зато читал Адама Смита” схема развития экономики как “бартер – наличные деньги – кредит” неверна, а было так: “изощренная кредитная система – кэш”, а бартера широко и не было никогда. Даже когда Европа потеряла Римскую империю с ее денежной системой, никто не впал в ничтожество и необходимость менять сыр на гвозди – люди продолжили пользоваться римской монетой в отсутствии самих монет, ведя основные расчеты в безналичной форме взаимного учета.

Откуда же тогда взялся кэш, если все так хорошо вели безналичный учет? Наличные деньги – это порождение централизованных государств. Сообщества небольших сообществ могут отлично жить в “экономике блокчейна”, постоянно учитывая взаимные обязательства. Империя или королевство уже не: цезарям нужно финансировать большие армии, нужна другая экономика, поэтому монархи начинают чеканить монету, чтобы платить солдатам, а, чтобы эти монеты имели значение, монарх начинает собирать налоги и пени в этой же монете. Настоящие, заметные эмиссии монет прошли в нашем мире примерно одновременно в трех местах: в древней Греции, в Индии у императора Ашоки и в Китае времен Конфуция. Стотысячные армии с жалованьем + поголовное обложение налогом, в одну трубу деньги втекают, в другую вытекают.

Это о природе денег, которой автор уделяет большое внимание, но еще больше его заботит природа долга. Что это за конструкт такой, как устроено обязательство одного человека перед другим. Ведь мысль “взял – отдай” очень часто приводит к экстремальным последствиям: взял – пошел процент – не можешь отдать, продавайт ребенка в рабство, еще одного, жену и себя. И сейчас, и пять тысяч лет назад очевидно, что ни мерка зерна, ни сколько-то монет не могут быть ценой человеческой жизни. Как так получается? Вообще, всегда ли отношения между людьми строятся на вот этом вот строгом учете взаимной пользы?

В этом смысле интересна лексическая сторона. Когда один человек что-то делает для другого, принимающая сторона обозначает это специальным словом: французское merci – просьба о милости, португальское obrigado буквально означает “я в долгу у тебя”, английское thank you – я думаю, о тебе – в смысле, запомнил, что ты сделал для меня. Хорошо быть русским: спасибо – спаси бог – никакого признания обязательства на будущее!

В этом месте автор начинает кружиться и приводить избыточное количество сложных примеров, которые сводятся к тому, что долг – не всегда ДОЛГ, и есть какие-то разумные ограничения на право кредитора изничтожать своего должника. Как у шумеров был полезный обычай периодически объявлять обнуление всех долгов всем. Вряд ли Гребер читал “Республику ШКИД”, но я не могла не вспомнить “нынче вышел манифест, кто кому должен тому – крест” из главы про хитрого мальчика, который смог раскрутиться от своей пайки хлеба до сети долгов, опутавшей всю школу.

Идея же долга как морального императива – тоже порождение большой армии, воинской культуры. Без нее не работала бы машина войны, когда десятки тысяч людей сбиваются в легионы, идут на край света, тратят в походе незаработанные еще деньги, а потом должны как-то посчитаться, когда вернутся. Вообще, связь долга с Долгом, оттуда, как и вся концепция высшего Долга. У крестьян, которые дают соседям поросят и берут гусят, Долга нет, у торговцев – тоже. А нам-то за что? По наследству досталось, случайно.

Да, и на последок невероятно смешной, на мой вкус, анекдот –  схема получения римского гражданства. Некоторые ушлые и ученые жители провинций продавали себя в рабство римляням, деньги давали в долг под процент, потом выкупали этими же деньгами себя из рабства, автоматически становясь гражданином Рима, плюс – проценты же набегали.

Две Москвы назад

SPQR: A History of Ancient Rome

Древний Рим – наш коллективный воображаемый предок. Принято думать, что наш мир породила империя абсолютного порядка: с непобедимыми фалангами, стройными законами, красивым языком. Чтобы так: Легат, не скрыть мне слез – чуть свет уйдет когорта в Рим! Смысл атаки и лязг боевых колесниц. Кровь и песок. Я чем больше читаю разных книжек про историю, тем чаще вижу общую тягу найти идеального исторического родителя. Иван Грозный тщательно выводил Москву как Третий Рим и себя – как потомка выдуманного брата императора Августа, Августа Пруса. Генри третий шел поклониться к могиле Артура и Гвиневеры – Артура, который, если и был, то был, скорее всего, уэльским вождем, а не бритом, и, тем более, не французом – кем, по большому счету, был Генри.

Это что-то очень детское: всем хочется, чтобы папа был самым сильным, самым умным и самым богатым. Рим вполне годится на позицию такого общего суперпапы, как незабвенный герой лейтенант Шмидт.

В этом смысле книжка S.P.Q.R. замечательно интересна. Автор не ставит себе цели написать учебник по истории с точной хронологией. Композиция построена вокруг узлового (на взгляд автора) переплетения событий: борьбы Цицерона с диктатором Каталиной, пришествием Юлия Цезаря и последующим установлением власти первого императора Октавиана. От этого сюжета она идет то в глубь времен, то в правление цезарей – до императора Калигулы, постоянно возвращаясь к основной точке.

Что до прошлого – в книжке здорово показано, как мало известно о до-республиканском Риме. Династии правящих царей, завершающиеся злодейскими Тарквинами, выведены смутно, и ничего мы о них, на самом деле, не знаем. Ромулус и Ремус – воображаемые предки в чистом виде. Настолько воображаемые, что сами же римские авторы предпочитали вести родословные цезарей от греческого героя Энея – тоже не то что бы исторического персонажа. Даже в хорошо документированных семейных историях цезарей видна эта история с поиском номинального предка: там усыновлений (одно из которых произошло десять лет спустя после смерти “отца”) больше, чем передачи власти по прямой линии наследования. На самом деле, до этого тогда еще просто не додумались.

Лучше всего – признание нашего незнания. Я вспомнила, как мы с мужем бродили по вилле императора Адриана около Тиволи, прекрасное место с более или менее переделанными руинами. Почти каждое здани сопровождается пояснением: “Судя по размерам и красивым колоннам, здесь было что-то важное, но мы не знаем, что. Может быть, баня”. Почти все придумано и сконструировано. Героическая Лукреция? Конь в Сенате? Цезарь, прямиком отправившийся на небо?

И, в завершении, римский анекдот: Октавиан возвращался в Рим после победы над Марком Антонием в битве при Актиуме в 31 году до нашей эры. Ему на встречу вышел человек с ученым вороном, который умел каркать “Да здравствует Цезарь”. Октавиан наградил хозяина ворона – но через какое-то время к нему обратился другой человек, как выяснилось, напарник дрессировщика птиц, с которым тот не поделился наградой. Напарник предъявил другого ворона, обученного каркать “Да здравсвует Антоний”. Римляне были предусмотрительными людьми. По легенде, Октавиан посмеялся и велел дрессировщику поделить награду пополам. У римлян были отличные историки, действующие согласно моему любимому принципу: “Историю пишут победители, поэтому, кто написал – тот и победитель”.

При желании, можете посмотреть выступление Мэри Берд, в котором она рассказывает о своих исследованиях Рима. Зажигательно!