Tag Archives: нейронаука

Времени нет

Your Brain Is a Time Machine: The Neuroscience and Physics of Time

Как именно мозг координирует множество циклических процессов в организме и обеспечивает, чтобы все случалось вовремя? Как контролируются длинные циклы – суточные, сезонные? И – самое интересное – то, как мы воспринимаем время, наше неуловимое, но отчетливое ощущение течения – это следствие устройства мозга или оно действительно в реальном мире вот так устроено. А вдруг просто артефакт, такая же производная от органики, обусловленной эволюцией, как цветное зрение, когда на самом деле оно как-то вообще иначе? Об этом читайте в прекрасной книге Дина Буономано “Мозг как машина времени. Нейробиология и физика времени”.

Это правда очень хорошая, очень концентрированная, но при этом понятная книжка. Автор не ленится “на пальцах” объяснять механизмы, как оно все так срабатывает на уровне нейронов и нейромедиаторов, но общая рамка работы – философская.

Например, циркадный ритм: понятно, что любой организм ориентируется на внешние сигналы: световой день, смена сезонов, но как работают внутренние часы? Они тоже есть, потому что люди, проводившие месяцы в пещерах без часов и календарей, тоже устанавливали свой ритм сна и бодрствования (хотя и существенно сбиваясь. В 1993 году итальянский исследователь просидел в пещере год, хотя к концу эксперимента ему казалось, что прошло только пол года).

Упрощенный механизм примерно такой: в нейронах синтезируется определенный белок, который, при накоплении до нужной концентрации, отключает ген, отвечающий за его же синтез. Без подкачки в виде синтеза процесс распада этого белка приводит к падению концентрации, ген снова включается и начинает синтез – общий цикл занимает примерно 24 часа. Примерно тоже самое происходит в сливном бачке унитаза: вода наливается ровно до нужного уровня, поскольку система регулирует сама себя. Так и отсчитывается ритм. Группы нейронов могут за счет чуть более сложных механизмов выступать как осцилляторы с циклами покороче. Дико интересно, не буду пересказывать, чтобы не сморозить что-нибудь идиотское.

Известно явление, когда в минуту крайнего стресса и опасности события субъективно замедляются. Есть три основных гипотезы, которые объясняют этот эффект: “разгон процессора”, гиперпамять, метаиллюзия. Первый вариант не выдерживает критики – современные представления о работе мозга говорят, что сильно разогнать скорость, как частоту процессора, нельзя – предел вшит в скорость прохождения электрического сигнала по аксонам, времени прохождения электрохимического сигнала между нейронами и времени на то, чтобы изменить напряжение на мембране нейрона, чтобы открыть-закрыть ионный канал (временная константа нейрона). Последнюю величину, в принципе, можно менять на 10-20 %, например, кофеин так иногда работает (меньше 10% выигрыша). Но в разы скорость восприятия и реакции увеличить нельзя, это голая физика с химией.

Как обычно, автор считает верным третий вариант – то, что человек потом рассказывает, как грузовик летел медленно-медленно, это даже не иллюзия, а метаиллюзия – иллюзия об иллюзии, потому что наше нормальное субъективное восприятие времени имеет опосредованное отношение к реальности. Осознание запаздывает не только по отношению к событиям внешнего мира, но и к процессам принятия решений. Уже все научно-популярные издания обошли заметочки о том, что, если просить человека выбрать момент и пошевилить пальцем, то сначала пойдет сигнал по нервной системе, и только потом гражданин начнет шевелиться, до того “примет решение” об этом.

Восприятие времени еще сложнее, чем зрение или слух. Для него у человека нет особого органа чувств (и не может быть в силу физической природы времени). Вот это ощущение течения сходится из множества сложных процессов – восприятия изменений окружающей среды, частоты дыхания и прочей физиологии, ограничений на скорость работы нервной системы. Зачем оно нужно – примерно понятно: мозг представляет из себя “машину предвидения” – он анализирует происходящее, строит гипотезу о том, что будет дальше, принимает решение. Это нужно, чтобы прыгнуть и поймать добычу прямо сейчас (скорость, положение в пространстве, расчет траекторий), чтобы убежать от опасности. А вот для начала миграции или витья гнезда уже не обязательно, такое поведение включается более простыми триггерами, чем отсчет времени. И, понятно, что эволюционно оправдано “вытянуть” время в линейную последовательность событий. Отсюда же жестокое когнитивное искажение, которому подвержены все – когда путается “после того” и “вследствие того”.

Эта гипотеза хорошо стыкуется с рассуждением, которое я вычитала в другой совсем книге – This is your brain on music. Книжка замечательная, всем рекомендую. Так вот, там объясняется, почему приятно слушать музыку: на основании чувства ритма, уже услышанной части мелодии, памяти, музыкальной культуры и “наслушанности” мозг каждый момент времени формирует ожидание, что он услышат сейчас – когда прогноз сбывается, человек получает удовольствие, поскольку мозг всегда благодарит своего псевдо-хозяина за правильно выполненную эволюционную функцию маленьким укольчиком дофамина, если не сбывается, то человек удивляется – и это тоже приятно, потому что он тут же обогащает свою способность предугадывания, вот тебе тоже чуть-чуть нейромедиаторов. Поэтому музыкальное образование и слушательский опыт позволяют людям получать бездну удовольствия от больших сложных произведений, где что-то выверенное происходит сразу на многих уровнях и на нескольких масштабах. У меня от такого мозг взрывается, потому что я – топор в музыкальном смысле. С литературой похоже: хороший автор играет с читателем в игру в оправданные и обманутые ожидания. Чтобы хорошо получалось, должно обязательно быть вот это вот, про обоснованные догадки – через композицию, цитаты, намеки и предпосылки, обманутые ожидания должны жить в логике, а не просто внезапно вылетать в трубу.

Физика же времени – по современным представлениям – вообще не похожа на то, что мы переживаем каждый день. Здесь автор несколько теряет четкость повествования, потому что он нейрофизиолог, а не физик, и я тоже не берусь пересказать тезисы (обзор на книжку висит на мне несколько месяцев). Но это потрясающе. Надо еще что-то более глубокое почитать про физику времени, чтобы узнать, кто прав-то – этенралисты или презентисты. В любом случае, наш маленький мозг живет в иллюзорном, им же выдуманном времени, которого, на самом деле, нет.

Где сердце спрута и есть ли у спрута сердце

Other Minds: The Octopus and the Evolution of Intelligent Life

Синяя кровь, видящая кожа, способная менять цвет, восемь полуавтономных конечностей – и большой мозг (500 миллионов нейронов, почти как у собаки). Это осьминог, самое умное животное из бесповозвоночных, самое чужое нам животное из сколько-нибудь умных. Осьминоги страшно далеки от людей, собак и птиц с точки зрения эволюционного развития: последним общим предком был беспозвоночный червяк, живущий в океане, потом пути наши разошлись совершенно, чтобы через миллионы лет не то что бы сойтись, но обрести что-то общее: интерес к интересным, заведомом несъедобным, предметам.

Действия осьминога, его способности – учиться, запоминать, играть – похожи на то, что делают, скажем, птицы или даже крысы. Но устройство осьминога принципиально другое, вообще не сравнимо ни с какой крысой ни в чем. И это гипнотически увлекательный факт. Мозг человека – сложный, конечно, орган – можно рассматривать как мозг рыбы + слой от мозга рептилии + слой от мозга простого млекопитающего + мощная кора полушарий. Что-то в процессе эволюции приняло на себя новые функции, но, в общем, понятна картинка преемственности.

У осьминога от динозавра нет ничего. У него вообще пищевод прямо через мозг проходит, а в щупальцах нейронов больше, чем в головном мозгу. Каждое щупальце соединяется с мозгом довольно тонким нервным каналом – и, похоже, действует с изрядной долей автономии от центра. Возможно, даже имеет собственную небольшую память. Умножьте все это на малопредставимую для нас среду обитания осьминога – мир, где гравитация имеет совсем другое значение, где все окружающее пространство заполнено чем-то живым, мир воды, от которая мало чем отличается от крови. Осьминоги – практически инопланетяне для нас. В гавайском мифе осьминоги – последние живые существа, оставшиеся с прошлого цикла сотворения и разрушения мира, что даже похоже на правду.

Насколько умны осьминоги с их 500 миллионами нейронов? Стандартные лабораторные тесты дают умеренныей результат – можно научить осьминога проходить лабиринт, распознавать карточки и все такое. Но лабораторные тесты на интеллект это примерно так:

Осьминоги лучше проявляют себя в более свободных ситуациях. Замечательно открывают почти любые крышки и замки, прицельно вырубают свет в помещении – струей воды бьют в выключатель. Или струей же воды закорачивают проводку во всем здании. Или изводят какого-то конкретного человека, каждый раз обливая его. Используют орудия, развлекаются с любыми сложными штуками, воруют еду у рыб из соседних аквариумов, изобретательно пытаются сбежать. Один из исследователей осьминогов утверждает: “Когда вы работаете с рбыами, рыбы не представляют, что они сидят в искусственном аквариуме. Другое дело – осьминоги. Они знают, что сидят в специальном таком месте, а вы находитесь вне его. И все их поведение рефлексивно”. Когда осьминогу надоест его аквариум, он будет специально забивать сток, чтобы вода полилась через край и затопила всю лабоаторию. И еще раз, и еще раз.

Интересно, что обычно развитый мозг принадлежит социальным существам, которые живут в сообществах, имеют сложное брачное и родительское поведение. Осьминогов это не касается: обычно каждый там сам по себе, разве что самка охраняет кладку, взрослые особи могут побороться за хорошее убежище, но, в общем, они одинокие создания. Откуда тогда берется способность различать между собой людей и множество достаточно избыточных возможностей?

Что здорово в этой книжке, так это то, что автор – философ, а не биолог, поэтому его занимает самый главный вопрос: где в этом всем сознание. Осьминог смотрит в глаза человеку и совершает вполне целенаправленные действия – что важно, не всегда практичные. Но что там, за этими глазами делается, есть ли кто в домике, или это “просто” живая обучаемая нейросеть с изощренными нелинейными реакциями? Если с осьминогом случается что-то плохое, то его нервная система просто реагирует на повреждение, стремясь минимизировать вред и максимизировать вероятность выживания организма, или ему больно? Does damage feel like anything to a squid? Does it feel bad to them?, – спрашивает себя автор (про кальмаров там тоже есть).

На одном конце шкалы – физико-химическая реакция живой клетки на раздражитель. На другом – человеческое страдание. Но между ними много, много градаций восприятия. Где-то – до сознания – возникает феномен самоощущения. Еще не сознание, но уже ощущение. Дальше по шкале есть субъективное переживание, но тоже еще не сознание. Как расставить по этой линейке черепах, осьминогов, собак и людей? Есть ли у спрута сердце в этом смысле?*

Любопытно, что поиск феномена сознания идет через исследование боли. Преувлекательная часть книги, жалко, что короткая, посвящена именно этому – рождению субъективного переживания боли. Насекомые обычно, даже существенно поврежденные, продолжают заниматься тем, чем занимались. Они не пытаются залечить поврежденную ногу, поберечь раненное место. Значит ли это, что их нервные ганглии просто отфиксировали изменение в карте тела, но не стали запускать какие-то дополнительные алгоритмы действия? Или муравей “знает”, что баюкать раненную лапку бесполезно, все равно время его сочтено, поэтому “лучше” продолжить тащить гусеницу? Крабы – довольно близкие к насекомым создания – будет что-то делать с повреждением. Значит ли это, что он что-то чувствует или просто для краба целесообразно попробовать восстановиться? Осьминог будет реагировать на боль довольно многообразно – значит ли это, что он субъективно страдает, или это артефакт сложности его тела?

Это все имеет значение еще и вот почему: эволюционно позвоночные и беспозвоночные разделились в кембрийском периоде, страшно давно. Общий предок точно был совсем незатейливым созданием, лишенным субъективного восприятия (ну вот точно). Если у тех же осьминогов что-то такое есть, то они развили это совершенно самостоятельно и независимо, и это значит, что феномен субъективного восприятия в природе возникал несколько раз, что это вполне себе логичный, неслучайный и закономерный эволюционный путь, удачное решение. Значит, что такой же путь эволюция может пройти где-то еще.

Итого: хорошая, раздумчивая книжка с красивыми описаниями и фотографиями. Мне бы больше про матчасть, как там конкретно все устроено, но это, наверное, редактор у автора отбил: никто не купит книжку, где на сто страниц расписываются мозги осьминога. А я бы купила.

______________

* европейское законодательство по защите прав животных запрещает оперировать на позвоночных без анестезии, поскольку позвоночным приписывается феномен самоощущения. Беспозвоночных закон не защищает, но осьминоги признаны “почетными позвоночными” и попадают под действие.

Правда об ионных каналах и натриевых насосах

 

The Spark of Life: Electricity in the Human Body

“Искра жизни. Электричество в теле человека”

 

Мне всегда было интересно, как именно устроена работа нервной системы на самом базовом уровне. Схематичные объяснения всем известны: от рецепторов идут электрические сигналы по нервам в мозг, мозг обрабатывает и отправляет двигательные импульсы в мышцы, управляющие импульсы к органам, тра-ля-ля. Но понятно же, что нервы – это не провода даже в самом грубом приближении. И вот как, в конечном итоге, работает сенсорное восприятие, как механическое воздействие на кожу переводится в электрический сигнал? Как электрический сигнал заставляет мышцу сокращаться? В искусственном мире принцип действия электромотора основан на понятном физическом явлении: проводник движется в магнитном поле, но органика точно иначе устроена – ни поля, ни проводника.

Лучшие главы “Искры жизни” рассказывают в доступной форме именно об этом: как в клеточных мембранах создается разность потенциалов между поверхностями, как работают ионные каналы и натриевые насосы. Это ослепительно, невероятно интересно. Я даже планирую перечитать эту часть, потому что все сложно – пересказать точно не возьмусь, но волшебно. Удивительно, что настолько сложная система, завязанная на тонкий баланс электролитов, вполне устойчиво работает. Столько опасностей сбоев, неимоверно тонкая грань – а работает, и плоть, на длинных дистанциях, прочнее металла. Становится ясно, почему яды могут так поразительно действовать на живой организм: стоит заблокировать ионные каналы в открытом или закрытом состоянии, чтобы отключить всю систему (я только не понимаю до конца, как активное вещество яда распространяется так быстро по телу). Еще замечательно удалась глава о сенсорных системах. Как именно мы видим, слышим, чувствуем.  Про сердце еще хорошо – о сложной системе обеспечения синхронной работы всех отделов сердца, гормональной и нервной регуляции частоты сердцебиения.

Там еще много поверхностных главок, которые не приносят ничего особенно нового. Начинается все с довольно заунывного описания экспериментов Гальвани над лягушками и анекдотических сведений о том, что у кальмаров настолько здоровенные нейроны, что с ними можно работать чуть ли не без микроскопа. Заканчивает историей изобретения электрического стула, применением электрошоковой терапии для лечения душевных болезней – у меня сложилось впечатление, что в рукописи было больше сложного и системного, а редактор заставил часть исключить, чтобы дать место веселым историям и случаям из жизни типа казни слонихи.

Очень советую, здоровская книжка. Одна из тех, которая позволяет пережить атеистический эквивалент религиозного восторга перед совершенством мира.

Related Reading:

  • Яды в мире животных: смертоносный мир жаб, змей и гусениц с объяснениями, что именно эти яды делают на клеточном уровне. Автора однажды чуть не убил ядовитый морской паук прямо на глазах у детсадовцев, для которых она проводила познавательную экскурсию.
  • История пациента H.M., которого хотели вылечить хирургией от эпилепсии и, на всякий случай, вырезали серьезную часть мозга, оставив без способности создавать долгосрочные воспоминания (а еще автор имеет все основания считать, что его дедушка лично лоботомировал его же бабушку).
  • Паразиты и их роль во всех аспектах жизни. Что именно проделывает оса-наездник с тараканом-зомби.

Рукою великанши

Пациент Г.М.

Patient H.M.: A Story of Memory, Madness, and Family Secrets

Реклама обещает, что это – Оливер Сакс пополам со Стивеном Кингом. Ну, почти. Это книжка “четыре в одном”: про историю психорирургии и вообще лечения душевнобольных в США, про историю изучения органической основы человеческой памяти, про развитие медицинской этики и бонусом – семейная история, как дедушка автора, похоже, сделал бабушке автора лоботомию.

Дедушка автора был знаменитым нейрохирургом, который, кроме прочего, всерьез занимался психохирургией – то есть, коррекцией душевных болезней скальпелем. Еще он был слегка сверхчеловеком: гонял на дорогих спортивных тачках, участвовал ради шутки в корриде, собирал умопомрачительные докторские вечеринки. На одной из таких вечеринок он решил покатать коллегу на новом мотоцикле, в результате чего на дедушку приземлился этот мотицикл вместе с коллегой. К счастью, вокруг была толпа хирургов. К сожалению, один из этих хирургов был соперником дедушки – и дедушка не сразу поверил, что ему действительно нужно удалять раздавленную селезенку, поскольку оперировать должен был соперник, и как-то это страшновато. Убеждали всем консилиумом, и потом друг-соперник пришел к отходящему от наркоза пациенту с банкой формалина, в которой плавал раздавленный орган: ха-ха, кто был прав. Долго еще тот второй хирург хранил эту банку в своем кабинете с подписью “Раздавленная селезенка Бешеного Билла”.

Такой отличный доктор. И, в отличие от коновала Вальтера Фримана (главного адепта лоботомии в США, который покалечил несчастную Розмари Кеннеди в числе еще тысяч женщин) делал все профессионально. Но тоже сотнями и сотнями. Однажды его пациентом стал вполне душевноздоровый молодой мужчина, страдавший от тяжелой формы эпилепсии. Доктор проделал два небольших круглых отверстия по бокам черепа, обнажил ткани мозга. Не увидел ничего сколько-нибудь подозрительного – нормальный мозг на вид. Но где-то в этом мозгу таился очаг болезни, поэтому он на всякий случай удалил много чего кусками. После этого пациент Г.М. остался при своей эпилепсии и потерял способность запоминать события, произошедшие после операции: даже не как в кино “Пятьдесят последних поцелуев”, где героиня помнила весь день, пока не заснет, а хуже: пока концентрируется на чем-то помнит, как только отвлекся – все, забыл.

При том, что Г.М. изучали постоянно и накопили тонны скриптов интервью, результатов разных опытов и экспериментов – Г.М. был одним из наиболее изученных людей в мире во всех отношениях, особо великих открытий с ним не сделали. Сотни статей написали, много чего узнали, но вот прямо прозрения не наступило. Главное, что удалось понять, стало результатом интересного наблюдения: Г.М. забывал все, как золотая рыбка, но сохранял возможность накапливать некоторые умения. Например, в задачах типа “нарисуй геометрическую фигуру, глядя на перо в зеркало” он постепенно совершенствовался, хотя каждый раз ему казалось, что он выполняет это задание впервые. В результате было введено различение между эпизодической памятью – запоминанием сюжетов и историй из жизни, а не просто фактов, и семантической – компедиумом отдельных друг от друга фактов, источник которых уже и неизвестен человеку: Париж – столица Франции, уран радиоактивен. Г.М. хорошо помнил такие штуки (и вообще имел очень высокий IQ. Возможно, потому что никогда не скучал и не отвлекался во время тестов на IQ, все же такое новенькое), тогда как именно истории, связности событий ему не давались. Считается, что с годами у всех людей эпизодическая память переходит в семантическую: яркие жизненные сюжеты постепенно линяют до простых фактов родился-женился. Это все, конечно, тонкие наблюдения, но не прорыв в понимании сути памяти.

Автор книги встретился и с “современным Г.М.” – молодым человеком, у которого опухоль разрушила примерно теже отделы мозга, который страдал от похожих симпотомов. Жалко, что этому юноше в книге посвящено так мало места – очень уж интересно, как он компенсировал свою проблему. Например, Г.М.2.0 постоянно ходит с смартфоном и фотографирует все, чтобы как-то поддержать связность своей жизни. Он водит машину с навигатором. В доме у этого пациента установлена система видеонаблюдения, чтобы защитить его от мошенников – некоторые знакомые (!) “одалживали” у парня деньги снова и снова, пользуясь тем, что он все равно забудет. Г.М.2.0 даже читает новые для себя книжки: каждые несколько страниц делает пометки на полях с кратким итогом, что там случилось.

По смешному совпадению, как раз, пока я читала эту часть Patient H.M. коллега рассказала мне (вне всякой связи абсолютно) историю из жизни знакомых: там бабушка, страдающая от серьезного ухудшения памяти, очень любила Санта-Барбару и после каждой серии писала подробный рекап, чтобы в следующей серии улавливать нить событий. Тогда, правда, еще не знали, что это рекап, и через двадцать лет их будут писать вполне себе молодые и модные люди. История заканчивается грустно: кто-то из родственников выбросил все бабушкины тетрадки с конспектами, и она не смогла продолжить смотреть сериал, потому что включиться в него с середины, не зная, кто на кому там кто, оказалось непосильным.

Вот этот момент – с реальной ценностью исследований Г.М. остается неясным. Шестьдесят лет беднягу обследовали со всех сторон, проводили эксперименты и писали сотни статей. Мне кажется, там может все построено вокруг грантов и академических карьер, а не реальным научным поиском. Одним из двух главных в мире специалистов по Г.М. по случайности стала бывшая соседка семьи автора Сьюзан Коркин, которую он знал как подругу своей матери. Когда автор решил начать свою большую журналистскую карьеру, он предложил редактору Эсквайра историю, которая была бы одновременно и острой, и захватывающей, и глубокой, и связанной с его личной судьбой: историю знаменитого пациента Г.М., который стал таковым после операции деда. Редактор горячо одобрил, автор обратился к Коркин, которая сначала не ответила ничего, потом сказала, что заявку на статью надо немедленно отобрать, потому что никаких встреч с Г.М. не будет никогда, никакой информации, ничего, спасибо-пожалуйста.

Не то чтобы автор в чем-то обвиняет Коркин напрямую, но описывает ее как довольно вздорного карьериста от науки. Она долго уворачивалась от встречи, не давала встречаться с самим Г.М. объясняя это защитой тайны личности, которую автор довольно легко раскрыл, сопоставив обрывочные сведения из сотен статей о герое. Самое вопиющее – уже после смерти Г.М. и перед собственной отставкой Коркин отправила в шредер тонны сырых материалов исследований: все эти расшифровки интервью, отчеты об экспериментах – все. Что-то здесь нечисто, как мне кажется.

Коркин пыталась создать светлый образ Г.М., описывая его как просветленного, человека, живущего здесь и сейчас, в моменте, не отягощенного мыслями о прошлом и будущем. На самом деле, конечно же, это было не так. Г.М. был очень несчастен. Отрочество и юность он страдал от жестоких приступов эпилепсии. Всю свою длинную жизнь (1926-2006) провел в лимбо беспамятства. Страдал от приступов ярости, болел, ужасная судьба у человека.

Уровень медицинской этики в этих всех исследованиях – ну эээ. Во время операции в мозгу Г.М. остались металлические скрепы, которыми док зажимал сосуды. Точный состав сплава был неизвестен, поэтому МРТ мозга было рискованным мероприятием: если скрепы обладали бы магнитными свойствами, то они могли бы устроить торнадо в черепе, другой вариант – они могли бы просто очень сильно нагреться, что тоже не здорово. Но исследователи такие: а давайте попробуем, скорее всего, нейтральные там скрепы. Обошлось.

Отдельная трагикомедия разыгралась вокруг мозга Г.М. когда он скончался в 2006 году. Коркин протолкнула идею с опекуном Г.М., слегка наврав, что этот человек – ближайший живой родственник пациента, хотя у того были в живых кузены и поближе, который подписал информированное согласие на донацию покалеченного мозга Г.М. в интересах науки. Сразу после смерти пациента его мозг извлекли, положили в чемоданчик, и Коркин (работающая в MIT) передала его хирургу Аннеси для последующей препарации в Калифорнийском Университете. Хирург четыре года делал срезы, обнаружил, что в у Генри была в ходе той давней операции повреждена еще и лобная доля мозга  в левом полушарии. Это открытие здорово подорвало всю предыдущую научную работу, поскольку она делалась в предположении, что у пациента лобные доли остались нетронутыми. В результате за обладание этим покалеченным много раз мозгом разыгралась длинная юридическая война между Масачусетским институтом, которые вел исследования еще живого Г.М. и Калифорнийским университетом, в результате которого Калифорния проиграла.

И о бабушке с дедушкой. Еще один сюжет книги – это история психиатрического лечения в США. Однажды бабушка героя, мать троих маленьких детей и жена преуспевающего хирурга, начала слышать голоса и испытывать приступы неконтролируемой памяти. Дедушка отвез ее в дорогую клинику, где – нейролептиков тогда еще не придумали – практиковали методы лечения, прямо вдохновленные экспериментами над людьми в фашистских лагерях смерти. Так в научной статье о воздействии длительного экстремального охлаждения и написали сами же автора метода. Гипотермия, гипертермия, электрошок, все такое. Ни одного доказательства, что это работает не было, но надо же что-то делать.

Бабушку лечили-лечили, история болезни, которая попала в руки автора была явно неполна, поэтому всю картину восстановить невозможно. Через многие годы она вышла из лечебницы, превратившись из веселой путешественницы в свою же тень. Но жила воплне полноценной жизнью. Однажды, когда все трое детей уже начали учиться в колледжах, она поехала в Неваду, зашла в контору, специализирующуюся на скоростных разводах, заполнила документы и оставила дорогое обручальное кольцо в специальной коробке, которую жулик-юрист поставил, чтобы таким образом слегка обирать нервных разводящихся. Переехала в Нью-Йорк, устроилась на работу ассистентом в рекламном агентстве, потом получила дополнительное образование и преподавала в школе для умственно-отсталых детей. Непонятно, оперировал ли ее муж – документов нет, спросить уже некого. Коллеги доктора считают, что он вполне мог помочь несчастной жене и сделать ее более контролируемой. Тем более, что док был штатным нейрохирургом в той самой лечебнице и оперировал нон-стоп. Однажды он даже “соревновался” с Вальтером Фриманом, но это уже другая история.

Очень захватывающе.

Также можно прочитать:

  • Про “Вечную жизнь Генриетты Лакс” – как девушка-журналистка начала изучать биографию женщины, чьи раковые клетки стали основой “бессмертной” клеточной культуры, а в итоге практически усыновила всю ее огромную бедную семью. Мощное высказывание на тему медицинской этики.
  • Про “Розмари. Дочь семьи Кеннеди, о которой не говорили” – как младшая сестра Президента Кеннеди писала с ошибками, шумела в обществе и интересовалась мальчиками, и поэтому ей сделали лоботомию. Зато потом Кеннеди много занимались правами душевнобольных.
  • Про “Далеко от яблони”. Никто не может иметь со мной дело и увернуться от рассказа об этой книге. Великая история примерно обо всем – о родительстве, смерти, возможности любить безнадежных людей, принципиальной ограниченности человеческой жизни.
  • Про “Элизабет пропала” – ужасно грустный детектив – не детектив, как старушка в маразме пытается разобраться, куда делась ее лучшая подруга Элизабет, но узнает нечто другое. А потом все равно забывает, потому что маразм.
  • Про “Как быть смертным” – хирург сообщает, что мы все обязательно умрем, и лучше бы это сделать дома в окружении рыдающих родственников, а не на больничной койке. Оно и нагрузка на систему здравоохранения меньше, и всем приятней. Очень хорошая книжка, чего это я.
  • Про сборник эссе Терри Прачетта. Сначала идут веселые эссе про лысину и шляпу, а потом все больше про жизнь с тем самым немцем, от которого все без ума, и право на эвтаназию.
  • Про “Похороненный великан” Исигуро Казуро. Тоже про потерю памяти и старость, но так художественно и изощренно, что ближе к концу читатель чувствует себя совершенно выпотрошенным (примерно как казуровские же клоны после третей выемки), а потом автор разворачивается и делает контрольный в голову, потому что все намного хуже, чем можно было предположить. В общем, пока световой день не нарастет хотя бы до двенадцати часов, не читайте.

Чтобы вы там не подумали, я НЕ подбираю себе нарочно книжки про старость, смерть и лоботомию. Так получилось.

Паразиты иногда. Да что там, почти всегда

This is your brain on parasites

Поверхностная книжка на сразу три относительно модные темы: нейропсихология, бином человека, паразиты. После многочисленных статей о насекомых-зомби, которых паразит заставляет охранять своих личинок, одновременно кормя их собственной плотью, должен был появиться науч-поп, объясняющий, как именно это устроено. Мне всегда интересно было – ведь примерно понятно, как оса с помощью яда может парализовать гусеницу, превратив ее в живые консервы для личинок, а вот как она заставляет таракана менять поведение и выполнять комплексные программы действий – непонятно.

Эпическая работа о гусеницах-зомби еще ждет своего читателя (то есть, меня). В этой книжке все-таки есть немного о механизме являения: оса прицельно уничтожает в мозгу таракана центр, ответственный за принятие решений, после чего может смело брать за обкусанный усик и вести в подготовленное логово, где он будет тихо стоять и ждать, пока личинки его не съедят. Окееей, а как другие осы заставляют гусеницу не только смирно стоять с жрущими личинками внутри, но и вить гнездо, и защищать мелких упырей, когда они вылупятся? Непонятно и вряд ли так уж хорошо объяснено.

К сожалению, от увлекательной темы зомбификации тараканов автор перешла к микробиному человека. Технически, наши кишечные бактерии – не паразиты, а симбионты, но кто отделит разведчиков от шпионов. Микробином выделяет допамина и серотонина больше, чем головной мозг и напрямую стимулируют отделы головного мозга через vagus nerve. На этом бы автору и остановиться, углубившись в детали наших отношений с кишечными палочками, но нет.

Следующая остановка – влияние паразитов на культуру. Брезгливость – универсальная для людей эмоция, выработанная эволюцией. Противное = опасное, ядовитое или зараженное паразитами, поэтому нужно немедленно выбросить или оказаться как можно дальше. И постепенно, через тысячелетия чувство омерзения по отношению к объектам перевелось сначала на отвращение к людям – грязным, калекам, больным и слабым, что тоже объяснимо, а потом, вот где интересный момент, спасительная брезгливость связалась с традиционными ценностями. Автор утверждает, что согласно экспериментам, брезгливые участники показывают большую приверженность к традиционным нормам. Кому гадко взять орешки из вазочки, откуда другие уже брали (прямо руками), тот, с большей вероятностью окажется ретроградом. Последнее интересно и коррелирует с моими наблюдениями. Чрезмерное внимание к чистоте, переходящее в боязнь абстрактной “грязи” иногда сочетается с удивительной ограниченностью. И не обязательно сочетается с чистоплотностью.

В итоге – не то что бы великая книга. Любая из трех частей в полном своем развитии могла бы стать замечательной работой. Их объединение, конечо, было богатой идеей – нарисовать мир, управляемый паразитами на всех уровнях. Можно было еще закольцевать мыслью о паразитах паразитов или о людях как паразитах чего-нибудь. Или перейти к уже не очень новому, но симпатичному тезису о том, что паразиты – это почти симбионты, и мы пропадем без них совсем, даже без, на первый взгляд, вредных типа клещиков. В итоге, не очень получилось, хотя сведения о таракане-зомби бесценны.

Счастье есть, но вам все равно не понравится

Habits of a Happy Brain: Retrain Your Brain to Boost Your Serotonin, Dopamine, Oxytocin, & Endorphin Levels

Habits of a Happy Brain: Retrain Your Brain to Boost Your Serotonin, Dopamine, Oxytocin, & Endorphin Levels

Без вступлений: отличная книжка, которую могу только порекомендовать. Я понимаю, что изложенное в ней – довольно грубая схема, на деле все сложнее, но мне она кажется намного достоверней и яснее, чем объяснения более высокого порядка про мотивы, устремления и все такое – переходим к исходному коду психики буквально.

Схема. Главное – это схема.

Есть четыре нейромедиатора, который отвечают за чувство “хорошо” и делают они это по-разному:

  • Дофамин: радость от достижения поставленных целей и – маленькими порциями – поощрение за движение по направлению к выполнению задачи. То есть, история про вознаграждение;
  • Эндорфин: эйфория, маскирующая сильную боль, голод или усталость. Это чтобы в бою не чувствовать ран, бежать на втором дыхании, не цепенеть от голода;
  • Окситоцин: приятное чувство близости и безопасности от причастности к группе, семье, сообществу. Вопреки частому заблуждению это не “женский гормон”, у мужин его не меньше, иначе бы они не могли заботиться о других;
  • Серотонин: распирающее чувство гордости от того, что другие тебя уважают и признают. Это тоже про групповую динамику – но уже не то, что сплачивает стадо, а то, что выстраивает иерархию. Расхожий тезис “серотонин – гормон счастья” – заблуждение.

Все, другого счастья у нас нет. Есть еще адреналин, который тоже хорошая штука, но, поскольку адреналин не в мозгу выделяется, и является как раз гормоном, а не нейромедиатором, автор его не рассматривает. Зато кортизолу автор уделяет прорву внимания, потому что все четыре эволюционных механизма “хорошо” замечательно уравновешивает один механизм про “плохо”, основанный на выборосе кортизола. Четыре пряника и один большой тяжелый кнут.

Наш мозг нам достается от череды предков, которые выжили, и основной мыслительный процесс выживших – это постоянное сканирование окружающего пространства на предмет угроз. Угрозой может быть все: отсутствие еды, присутствие еды в комплекте с более сильными членами стаи, хищник, знаки изменения статуса в группе, долгий период покоя, что-то с детенышем, внимание или невнимание потенциального или не потенциального брачного партнера. Просто некоторый период бездействия. На каждую угрозу – впрыск кортизола. Отдельная порция кортизола выдается в случае, когда что-то не получилось: промахнулся, не нашел, сломал, потерял. Кортизол – это и неприятное ощущение и вот это вот чувство “что-то надо немедленно сделать”.

На все, что по каким-то причинам засчитывается как полезное для выживания, выделяется в поддержку соответствующий “счастливый” нейромедиатор – но немного. Когда действие завершено, нейромедиатор немедленно поглощается и все, сиди снова с кортизолом – поэтому приятно идти в магазин за покупкой, а стоять с пакетом уже как-то не очень. И суть этого механизма даже не в том, чтобы сделать сознательное “приятно”, сознание – это такой поздний артефакт мозга, что эволюция на него и не ориентируется, а для того, чтобы закрепить нейронный контур, обеспечивший “правильное” действие.

В присутствии нейромедиаторов связи между нейронами формируются быстро и надежно А без присутствия – только путем долгих, долгих повторений одного и того же. Сравните мгновенность залипания на удачную игрушку в телефоне, которую хочется запускать снова и снова и сложность выработка навыка каждый день фиксировать расходы в домашней бухгалтерии. Потому что игрушка – это извращение древнего контура собирательства, вот этого “поставил задачу – выполнил задачу”, и за каждый уровень или там мелкую победу мозг выдает дофамина. Если там таблица рекордов есть, то еще и серотонина достанется.

Дофамин обеспечивает формирование цепочки нейронов, ответственной за выполнение алгоритма “скучно – достать телефон – включить игрушку”, когда контур сформирован для его активации нужно многократно меньше энергии (обыкновенной электрической энергии, на самом деле), чем для какого-то другого, от повторения контур усиливается.  А заполнение граф в программе про бюджет делается с полным равнодушием, поэтому с первого раза нужная связь нейронов не формируется, и со второго, и с третьего, и каждый раз, чтобы запустить последовательность этих таких важных и ответственных действий нужно тратить много энергии. Впрочем, теория обещает, что за полсотни регулярных активаций контура через силу, через сознательное вливание энергии нейроны сформируют устойчивые синаптические связи, и однажды запуск действия уже не будет требовать усилия.

С другой стороны, если найти способ сопровождать последовательность полезных действий выбросом нейромедиатора, то можно открыть метод мгновенного научения. К сожалению, это трудная задача, потому что мозг может спутать, что именно являлось тем самым поведением, которое привело к впрыску дофамина/эндорфина/окситоцина/серотонина и ненароком образовать прочную связь не тех нейронов. Скажем, если садиться писать статью и делать понюшку кокаина (который обеспечивает мощный выброс дофамина), то, скорее всего, закрепится поведение “раскатывать дорожку и нюхать”, а не “открывать файл и писать нетленную прозу”. Может нехорошо получиться.

Тем не менее, мы можем сознательно использовать особенности строения нашего мозга. Четыре перечисленных нейромедиатора есть у всех млекопитающих, а, скажем, серотонин или близкие аналоги так вообще даже и у амеб, но мы обладаем еще и мощной корой, которая позволяет нам действовать произвольно.

Если размышлять внутри предложенной схемы, то основа нашей свободы воли – это таинственная способность активизировать цепочки нейронов, которые не склеены еще накатанными синаптическими связями, и действуют, только если вкачивать в них много ценной энергии. Интересно, как это чисто физиологически происходит? В книжке не объясняют. Но мы все знаем, каково концентрироваться на новой, сложной и не имеющей немедленного вознаграждения задаче (или задаче, за которую никогда не будет награды).

Королевских путей здесь нет. Если “награждать” себя за каждую главку отчета булкой с изюмом, закрепится паттерн пожирания булок в случае ощущения скуки и затруднения. Плохо. Можно попробовать связать в своем воображении отчет с восторгом заказчика, прибылью или одобрением коллектива в надежде на немедленный кредитик серотонина, дофамина или окситоцина соответственно, но кредиты – даже в пределах нашей черепной коробки – страшное зло, потому что всегда с процентами. Все, что можно делать для прорезания в мозгу “контура написания деловых бумажек” – это тонко, потихоньку нащупать сравнительно безопасный способ получать в процессе чуть-чуть незаемных нейромедиаторов. Незаемных – в смысле, не вызванных фантазиями о чем-то хорошем, что случится потом. У каждого в этом свой путь. Большая часть дел, которые мы делаем легко и хорошо, являются таковыми, потому что когда-то нашли для них прямую связь с равномерным тихим выделением вещества. Случайно нашли. Я вот здорово и быстро пишу предложения, брифы и деловые письма, потому что в моем мире все это – сами по себе полезные вещи, а не предпосылки к чему-то хорошему потом. Кроме того, я умею такое писать, у меня в памяти много референсов, приемов и ходов, я печатаю быстрее, чем думаю – в итоге каждый написанный документ для меня это два часа дофаминовой поддержки, а не бессмысленная гадость, которую нужно как-то пережить. Или вот заметки в блоге – я их могу писать в неограниченном количестве, потому что в процессе дофамин, а потом – серотонин от писем благодарных читателей, комметариев и лайков. Ставьте больше лайков.

Интересен и обратный процесс деконструкции ненужных нейронных контуров. Автор книжки утверждает, что самые жирные и накатанные нейронные цепи еще и обрастают сверху слоем myelin – жироподобного вещества, которое изолирует цепь и обеспечивает супербыструю активацию контура с минимальным расходом энергии. Большая часть такого закладывается в детстве – человеческие дети рождаются с колоссальным количеством нейронов (часть потом умрет) и минимальным количеством связей между ними. Но кое-что мы можем добавить в сознательной жизни. Частенько это бывает совсем не “контур подготовки гениальных коммерческих предложений” или хотя бы железная привычка убирать за собой со стола. Чтобы проложенный в мозгу автобан разрушился, нужно долго-долго не пропускать по нему энергию. Что трудно.

Это уже чистая притча про черного и белого волка, из которых побеждает тот, кого ты кормишь. Пару или тройку лет назад я нашла у себя такой деструктивный, но супернакатанный контур. Наверное, его при вскрытии было бы видно по толстому слою изоляции. Это была привычка к мысленному диалогу с разными людьми, и я так уже влипла, что диалог начинал включаться мгновенно, стоило мне сесть за руль или хотя бы слегка заскучать. Уставала после каждого раза, как собака. Вот правда – все эти мысленные бои выматывали меня хуже настоящих, а также портили реальные отношения, потому что человек и сам не знал, чего мне успел наговорить внутри моего сознания, но осадочек-то оставался. Похоже на сюжет из книжки The Shadow of the Torturer – кто читал, тот поймет. Отключение контура внутреннего диалога с воображаемыми собеседниками заняло у меня много времени, но дело того стоит. Крайне советую заглянуть в себя, нет ли у вас такой истории, если есть – начинайте бороться. Это квест по достижению самоконтроля, балансирование на грани “не думать о белой обезьяне”, само по себе интересно, и настоящий экзорцизм в результате. Энергии прибавляется море, потому что внутренние диалоги – крайне расходное дело.

Понятно, что все мозги разные, несмотря на общий принцип. Человек вполне может впасть в порочный круг зависимости от проблем и страданий, потому что сильная боль, физическая или душевная – это эндорфины, и легко залипнуть на получение эндорфинов таким способом. Еще и еще раз убеждаться, что мир крайне плохо устроен и кругом подлецы тоже по-своему приятно, каждый раз, когда в поле зрения появляется доказательство правоты, мозг выдаст немного дофамина, плюс можно над кем-нибудь покуражиться и получить серотонин, или объединиться с единомышленниками – окситоцин.

Любители типологий могут найти у себя “ведущий” нейромедиатор. Поразмыслив, я поняла, что моменты самого острого и чистого счастья в моей жизни связаны с дофаминовыми приходами в моменты того, что я считала большими победами. Судя по некоторым другим вещам, окситоцинового поведения во мне – чуть поболее, чем в ящерице. Хорошее упражнение, можно кого у годно классифицировать: д ‘Артаньян – дофаминовый (любил квесты и результаты), Атос – эндорфиновый (любил страдать), Портос – окситоциновый (ценил дружбу и принадлежность к группе), Арамис – серотониновый (гордец и карьерист). Впрочем, Атоса и Арамиса можно поменять местами, потому что Атос был тоже гордецом, помешанном на идее ложной чести, а Арамис имел склонность красиво помучаться.

Вся эта история еще и заставляет пересмотреть мнение о счастье. В предложенной схеме это физиологическое состояние, вполне достижимое. Если обеспечить себе равномерное, умеренное поступление всех четырех нейромедиаторов, будешь вполне счастлив, не абстрактно, а конкретно, насколько возможно для обладателя мозга, созданного для жизни в мире смертельных опасностей и управляемого постоянными кортизоловыми пинками. Мне нравится эта идея, которая позволяет навсегда освободиться от погони за счастьем и спокойно заниматься своими делами.

Также можно почитать про аудиокурс о зависимостях , собственно, после него я  заинтересовалась историей с дофаминовым циклом вознаграждения. Если читаете на английском, берите не сомневайтесь, она правда хорошая и доходчивая. На русском перевода еще нет, но я буду следить. У нас сейчас любят такое издавать.

Автор приводит отличную библиографию, из которой можно что-нибудь полезное почерпнуть для дальнейшего чтения:

И богатырский мозг в кости

We Are Our Brains Мы - это наш мозг

We Are Our Brains A Neurobiography of the Brain, from the Womb to Alzheimer’s
Дик Свааб: Мы – это наш мозг. От матки до Альцгеймера

Про нейро-что-нибудь написаны тонны книжек, и я периодически зарекаюсь их читать, потому что на уровне “функциональный анализ без формул” авторы разных работ повторяются. Доктора Свааба могу только порекомендовать, я прочитала – после множества других книжек про мозгиииии, мне вполне понравилось.

Может быть, потому что док – голландец, и пишет с неподражаемой североевропейской прямотой, которая недоступна американским авторам. Знаете, это спокойное равнодушное отношение немцев, голландцев, шведов к особенностям человеческого тела, наготе. Вот и Свааб – он действительно исповедует тезис: мы – это наш мозг, индивидуальные особенности которого уже заложены при рождении. Сексуальная ориентация вшита на уровне органики мозга, и, тем самым, мозг гомосексуалиста отличается от мозга гетеросексуального мужчины. После этого заявления по телевидению LGBT сообщество его чуть не растерзало, во всяком случае, завалило гневными письмами с угрозами и довольно гнусными выпадами типа Dr Mengele Swaab – обидно, на мой взгляд, по отношению к человеку, мать которого вынашивала его в голодную зиму 1944-45, когда немцы вывезли из Голландии продовольствие, и люди всерьез голодали – с поколенческими результатами в здоровье нации. Сам Свааб родился здоровым и таким умным только потому что семья и друзья умудрялись где-то находить немного еды, делиться с беременной женщиной.

Тоже самое – незамутненное – Свааб рассказывает про женщин и мужчин: ну да, женский мозг объективно отличается от мужского так и так. В результате студентки на его лекциях демонстративно вязали крючком и спицами, чтобы ему стало стыдно. Доктору не стыдно, потому что для него эта предопределенность всего особенностями развития мозга не кажется чем-то оценочным. Он достиг своеобразного просветления: у одних мозг такой – и они вот такие, а у других такой – и они другие, и это просто реальность. Отсюда же у него прямодушный вывод о том, что и педофилов-то не надо так уж жестоко наказывать, потому что педофилия тоже следствие органического дефекта развития – меньше серой материи там и сям в мозгу, амигдала недоразвита. Изоляция, химическая кастрация – ок, а еще лучше – раннее выявление и система профилактики.

Дальше – больше. Анорексия, по мнению Свааба, тесно связана с проблемами развития гипоталамуса, а не желанием быть худой, как модель – иначе почему бы появлялись анорексички среди слепых с детства женщин? Эмбрионы не могу чувствовать боль до довольно большого срока. Спинальные рефлексы людей, у которых признали смерть мозга, не должны волновать бригаду трансплантологов. Наркотики – зло, недосып – зло, потому что вредят мозгу. На всех политиков стоит посмотреть пристальней: люди миром управляют, а что в мозгах-то? Мозги повреждены хроническим недосыпом, пьянством и наркотой, а зачастую, и болезнями! В 1969 Никсон орал в пьяной ярости Генри Киссенджеру: “Генри, всех к чертям взорвем!” – хорошо, что не взорвали. Джон Кеннеди употреблял амфетамины для бодрости, а для облегчения гормональных проблем ему кололи тестостерон, что может объяснять его вызывающе мачистское поведение в начале кризиса (видимо, в ходе начали что-то другое колоть, потому что он выступил молодцом, и мы все живем не в радиоактивных руинах).  Также Кеннеди принимал седативы, снотворное, стероиды, прокаин (синтетический кокаин) – множество докторов назначали разные препараты, не согласовывая решения друг с другом. Этому человеку нельзя было за руль садиться, не то что управлять страной.

Души нет, сознание – производная от работы мозга. Религиозность – не более чем культурный артефакт, и атеисты, в среднем, умнее и богаче верующих (да, док публично  поссорился не только с геями, женщинами и анорексиками, но еще и с христианами). Альцгеймер съедает все, от личности ничего не остается. Но после смерти отдельные нейроны живут до сорока часов. Эвтаназия – хорошая штука, только готовиться надо заранее.

В общем, доктор добрый, но по-своему: он одно говорит – что идея главенства воли человека, возможности быть тем, кем захочешь, страшно устарела. Это наследство позитивистского мышления 60-х, которое имеет свою темную сторону: если так верить в свободный выбор, то получится, что все больные виноваты в своих болезнях, а матери виноваты во всем – в гомосексуальности, аутизме, анорексии, душевных болезнях детей. Тогда как в основе лежит генетика и особенности внутриутробного развития, а мы можем только слегка корректировать свою траекторию.

Если я заряжу батарейки

Пролетая сквозь лучи восходящего солнца дослушала аудиокурс TTC “How to Boost Your Physical and Mental Energy”. Обратилась я к нему не без скепсиса, потому что душеспасительных советов на эту тему много (овощи, упражнения, здоровый сон), а веселых энергичных людей мало. Тем не менее, курс прекрасный.

stamina mana health

Основная идея курса состоит в том, чтобы начать относиться к своей энергичности, витальности как к ресурсу, на который можно влиять. Я долгое время – еще в юности – очень ошибалась, когда думала две совершенно противоположные мысли одновременно: а) личный уровень энергии – это данность, и кому свезло быть электровеником, тот и молодец, а кто, как я тих и слаб, тот обречен б) если поднажать и не быть тряпкой, то можно выпихнуть себя на более высокий уровень. И то и другое неверно.

Сейчас, в 36 лет, я намного бодрее, чем когда-либо. Каждый день я встаю в 5:20, работаю полный день повелитетем департамента комплексных интернет-проектов, еду домой, занимаюсь семейными делами, играю с сыном в рыцарей, а также успеваю читать книжки и вести этот блог. Отжимаюсь много раз и хорошо изображаю собаку мордой вниз. При этом, я не ощущаю какой-то чудовищной перегрузки, будильник включаю чисто на всякий случай, и вполне довольна этим периодом своей жизни. Прямо сегодня вообще идет восьмой день десятидневной рабочей недели, потому что выходные я провела на стратегической сессии – олололо, чучело сожгла, можно сказать, лично, перед Министром и замами отвыступала, обогнав в рейтинге спикеров звездного спеца по публичным выступлениям и уступив только человеку, который разыгрывал призы и вообще посвятил последние пятнадцать лет своей жизни тому, чтобы научиться блистать перед аудиторией.

Я не хочу похвастаться, я хочу вселить надежду во всех братьев-гипотоников, меланхоликов и нормальных, спокойных людей без лишнего электричества в системе. Свою органику изменить нельзя, перестать чувствовать слабость в каждой клетке тела прямо с десяти утра – можно. Быть вполне бодрым и веселым целый день – можно.

Но сложно. Потому что энергичность – это, во многом, искусство дисциплины и сознательного отказа от многих вещей. Однажды я об этом напишу прям большой текст, потому что у меня накопилось много личных выводов и наблюдений. Надеюсь сделать это из какого-то прекрасного места в моей жизни, которое будет само по себе показывать верность моего пути – кабинет в нашем фермерском доме с панорамным видом на лес подойдет.

Моя общая мысль такая: главное – это обеспечивать стабильность и “правильность” двух процессов: генерации и расхода. Если с базовой генерацией все скучно и понятно: есть, спать, любить, то расход устроен сложнее. Энергия – не деньги, с сегодняшнего дня на завтрашний накопить не удастся, экономить не стоит и, на самом деле, чем больше тратишь определенным образом – на интеллектуальную работу, на физическое движение, тем выше поднимается базовый уровень, который можно нагенерировать – емкость батарейки растет. Если тратить энергию плохим способом, например, на бесполезное мысленное размахивание кулаками после драки, то, во-первых, убывает страшно, можно за утреннюю дорогу на встречу весь запас на день спалить, во-вторых, общий уровень падает.

Это длинная, длинная история про здоровье, умеренную физическую активность. Дисциплину говорить “нет” многим вещам, без которых можно прекрасно обойтись. Дисциплину ложиться спать в одно и тоже время. Достаточный уровень уверенности в себе, чтобы без колебаний ставить довольно абстрактную для многих идею личного благополучия и самочувствия выше чужих хотелок. Расставание с некоторыми приятными, милыми привычками вроде чтения в постели перед сном.

 

В курсе много про это – хотя и с другой стороны, потому что у автора свой жизненный опыт, у меня – свой. Там есть легкий оттенок нью-эйджа, но в меру, не раздражает. Главное, что делает автор – это учит относиться к своей “энергичности” как к чему-то ценному, над чем стоит отдельно, нацеленно работать. Потому что люди привыкают к тому, что у них есть, адаптируются – можно же, как мешок, тащить себя через день, каждый день, и вроде даже ставить формальные галочки о пройденных чек-пойнтах. Все меры по улучшению начинают сказываться не сразу – нужно, страшно сказать, четыре недели, шесть недель, чтобы режим дня начал работать на тебя, а не против тебя. А мы же бойцы – вставать рано месяцами можем себя заставить, ложиться рано каждый день – уже не, тем более, что на завтра особого эффекта не будет. И в выходные тогда нельзя дрыхнуть до обеда – нужно все равно встать в положенное время и лечь в положенное время, как в любой другой день. Но, друзья, если продержаться месяц-полтора, то оно начинает работать.

Самая же глубокая часть этой истории связана с ее замкнутостью на дисциплину мыслей и эмоций. Некоторое время назад под влиянием курса о зависимостях я прочитала статью “Позитивное мышление, фантазии и дофамин”, которая здорово повлияла на меня – почитайте обязательно, отличный текст. Раньше я думала, что теплое эйфорическое ощущение, которое возникает при мыслях о будущем удачном выступлении или какой-то планируемой победе – это вполне безвредная штука, которой можно предаваться безнаказано. Но нет, на самом деле это радость взаймы у себя же, разбалансировка цикла вознаграждения и довольно вредная трата энергии. Я обнаружила, что довольно часто обращалась к такого рода мыслям, не особенно замечая. Теперь нет. Очень много в приобретении и трате энергии связанно именно с внутренним контуром, который труднее всего контролировать, потому что все очень неявно, тонко – это не пробежка и не будильник. Автор курса уделяет основное внимание как раз таким вещам, поэтому могу только рекомендовать.

Бедные крысы

Курс аудиолекций The Addicted Brain.

Наши знания о нашей тонкой психике куплены страданиями неисчислимых лабораторных крыс. О чем бы не говорил профессор, все сведется к описанию опытов типа “если с крысой проделать что-нибудь изощренное, она будет любопытно себя вести”.

Вспомнила баечку, которую когда-то рассказывал Петр Щедровицкий: как он в ранней юности прочитал, не отходя от полки в библиотеке, очаровательное предисловие к книге о нейрофизиологии или чем-то таком. В предисловии автор вспоминает случай и детства, когда он потерял в лесу отцовские часы, и потом наше их, внимательно вслушиваясь в хаотические и живые звуки леса, пытаясь вычленить из них механическое равномерное тикание. И нашел! Петр Георгиевич купился на это предисловие, взял книжку в ожидании, что дальше будет также здорово, а там – шестьсот страниц о крысах. В моем случае – десять часов с крысами.

Крысы велели передать: все зависимости (от веществ или игр, не важно) – не про удовольствие, не про эйфорию и не про ломку. Зависимость крепится на взломе системы вознаграждения, которая с радостью жизни связана опосредованно. Все известные наркотики при приеме нечеловечески повышают уровень дофамина, который заставляет мозг быстро обучиться высокому приоритету связанной с этим деятельности, а субъективно работа дофамина ощущается как гложущее, неодолимое желание. Все вещества вызывают еще какие-то эффекты – расслабление, обезболивание, галюцинации, но причина зависимости не в этих эффектах.

Тезис подтверждается, в частности, тем фактом, что на повышение уровня серотонина и эндорфинов работают многие антидепрессанты, но зависимости от антидепрессантов, с неодолимым желанием немедленно закинуться Прозаком, еще никто не описал – да, у людей бывает синдром отмены, но нет, им не хочется до умопомрачения немедленно вскрыть блистер и ощутить во рту таблетку. Хотя казалось бы: вот вам эндорфины. Но Прозак не связан с дофамином, поэтому никакой страсти не вызывает.

эндорфины в мозг

 

Восприимчивость системы вознаграждения у всех устроена индивидуально, поэтому, кому повезло попробовать не свой сорт героина, порадуется спецэффектам и продолжит жить, как жил, а кому попадет прямо в синтез или рецепторы дофамина, то все. Между крайними случаями есть много градаций из серии “да, плохо было, но завязал и чист”, впрочем, полагаться на везение здесь не стоит. Никто не знает, где у него в системе поощрение слабое место: может, алкоголь не возьмет, а курево подломит. Сигареты не увлекают, так фарминг в компьютерных играх догонит.

В этом месте док упоминает, что неплохой способ лечения зависимостей – отключение дофаминовых рецепторов. Чтобы не тянуло. Добрый какой. Что-то мне подсказывает, что с совсем низким оборотом дофамина в мозгу долго не протянешь. Без системы вознаграждения жизнь действительно потеряет смысл на самом базовом своем уровне.

Мне эта тема кажется очень интересной, потому что она же не про наркотики, а про все: наши мании, безумные выходки, прокрастинацию и ударный ежедневный труд. Про желающих странного. Интересно, пробовали ли вырастить крыс-чемпионов, впрыскивая в маленькие мозги дофамин, когда крысы бегали в колесе? Крыс-умников, разгоняя систему вознаграждения, когда крысы делали свои крысиные интеллектуальные упражнения?

Вечный вопрос: как заставить не просто идти по пути добродетели, но и неодолимо желать этого? Вот где перспективы, по сравнению с которыми деятельность наркомафии кажется мелкотравчатой преступностью.

 

Выкройка шапочки из фольги

Suspicious Minds: Why We Believe Conspiracy Theories

Главное открытие книги: оказывается, у шапочки из фольги есть изобретатель – некий Хаксли (однофамилец), который в 1927 году пришел к выводу, что может телепатически влиять на других людей, но, пуская в дело эту способность, становится уязвимым сам. Решением стал экран на голову из тонкого металла, который проще всего выполнить в форм-факторе шапочки из фольги.

Я всегда любила безумные теории с объяснениями, как оно на самом деле – в моем сердце есть место для всех Фоменко мира. Но ужасно не люблю теории заговора, особенно, после того как достаточно близко столкнулась с их адептами. До неприличия раздражаюсь, хочется как-то особенно настойчиво донести всем адептам, многозаначительно покачивающими головами, что американцы высаживались на Луну, ВИЧ существует и что теплый декабрь в Москве – не результат адской многоходовки мировой закулисы.

Пока читала книжку, даже призадумалась – чего это я так. Потом поняла, что в классической теории заговора мне противна идея организованной злой воли таинственных негодяев. Потому что за свою уже шестнадцатилетнюю карьеру в самых подходящих для конспиративных теоретиках местах я познала истину: единой воли не существует, центра принятия решений нет, все складывается из индивидуальных и микрогрупповых интересов, которые, чаще всего, выливаются в невыносимо дурацкие поступки.

У меня удачная профессия: на придурковатых гиков-айтишников никто особенно не обращает внимания, но они всем нужны. Примерно вот в таком вот я участвовала много раз:

тайное общество

но это не Спектр, не ложа, не первый орден и не боссы из корпорации Амбрелла, это просто встреча людей, каждый из которых пытается сделать что-то свое, но по дороге постоянно забывает, что именно. В общем, это плохо прикрытый хаос.

Сама по себе книжка получилась интересная, хотя глубокое исследование вопроса “почему ни одна теория заговора не останется без последователей” не кажется мне таким уж важным. Автор поддает нейросайнса и сводит все к тому, что легкая паранойка и ощущение своей уязвимости перед лицом неконтролируемых сил – нормальное человеческое качество, и к этому добавляется влияние вшитого в мозг механизма всюду находить патерны, объяснялки и сюжеты. Он только забыл добавить, что нам всем, и в самом деле, очень много врут. В аптеках действительно продаются кусочки мела под видом лекарств, спецслужбы действительно обладают удивительными возможностями слежки за гражданами, и … действительно … черт, если я это напишу, мне придется вас всех убить, возможности современных технологий позволяют мне вас всех, как минимум, найти. А хотелось бы. Не убить, конечно же, рассказать удивительные истории, свидетелем и участником которых я успела побывать за свою шестнадцатилетнюю карьеру гика сильных мира сего. Но нет, есть такая штука, как профессиональная тайна.

Собственно, теория заговора отличается от попытки раскрыть зловещую тайну наличием всесильных заговорщиков. Автор объясняет эту тягу найти объяснение всему в действиях условных тамплиеров естественным для человека архетипом суперзлодея. Боже мой, да если бы эти тамплиеры существовали, как же было бы прекрасно. Существование организованной злой суперсилы дает шанс на организованную незлую суперсилу. Да хоть на что-нибудь организованное. Самая же страшная тайна заключается в отсутствии реальной тайны – братства льда нет, никто не смотрит на нас с вниманием кукловода, мы сами по себе. Никого нет, кроме нас, взрослые – это мы. Тамплиеры – тоже мы, как верно вывел Умберто Эко.

В желании (да, желании) людей увидеть за кризисом, падениями несчастных самолетов, таинственными знаками в посланиях единый мастер-план таинственных правителей мира я вижу тяжелые daddy issues. Вот где беда-то: люди хотят иметь могучую фигуру родителя, пусть даже и невидимого, и подсыпающего бром в кашу. Справляться с этим всем нужно каждый день, потому что страшная потребность в суперродителе создает вакуум, который втягивает на постамент, кого придется, и некоторое время этот кто-то даже исполняет выданную историей роль. Нам на беду.