Tag Archives: литературоведение

Анекдоты об искусстве

Загадки старых мастеров

Загадки старых мастеров, Александр Шапиро. Также можно скачать (с полного разрешения и согласия автора) здесь.

Прочитала короткую книжку “Загадки старых мастеров”, которая вся состоит из еще не истертых анекдотов и любопытных фактов. Ну там, что пра-пра-бабушка Черчиля была индианкой из племени ирокезов, а традиция англоязычного мира давать детям второе имя была придумана, чтобы подросший ребеночек мог выбрать себе одно из двух имен, какое больше нравится, для постоянного использования. Причем, девочкам давали редкое первое и распространенное второе, а мальчикам – наоборот: Джером Клапка Джером, Джозеф Редьярд Киплинг и так далее. Родителям тоже хорошо, можно и самовыразиться, и не мучать ребенка, если он окажется не настолько готовым быть самым особенным в классе.

Хорошая книжка, я сразу зауважала автора, который выпустил ее в свет просто так, чтобы мы потеплели душой к великой классике.

Стоакровый Лес на Рижском взморье

Мальчик, дяденька и я

Мальчик, дяденька и я. Денис Драгунский

Обманчивая книжка, которая сначала кажется совсем простой и легкой (эта фирменная семейная интонация!), а потом оказывается сложной и грустной. Драгунский – повелитель композиции, в этих воспоминаниях отдельные кусочки реальности, памяти и домысливания нарезаны в слюдяные слои, обрываются на полуслове и начинаются через три страницы со слов “да, кстати”, и не распадаются. Хочется прочитать еще раз, вырисовывая, какой слой где всплывает на поверхность повествования, чтобы узнать, как же это сделано.

Окончательно поняла, что в СССР надо было подаваться в писатели или драматурги – судя по воспоминаниям даже не самых крупных литрабов, жилось им неплохо. Та самая “вам государство дало трехкомнатную квартиру со всеми удобствами” – около сада Эрмитаж, машина, отдых на Рижском взморье. Хорошо же.

Еще про советских литераторов:

Гнездо Бармалея

Марш динозавров

Я не зяблик, у меня есть недочеты

Не зяблик Анна Наринская

Практически за один подход – за время ожидания в министерской приемной – прочитала сборник заметок Анны Наринской за разные годы, связанные комментариями в книгу о себе и семье. Изящная и современная работа, в том смысле, что сейчас “можно” издавать книгу о чем угодно. Все, разрешено – не обязательно писать все новое, не обязательно иметь справочку из верховной инстанции, что ты годен, чтобы поставить свое имя на обложку. Это абсолютно прекрасная тенденция, которая дает нам много важных личных текстов: умираешь – напиши книгу, кому-то поможет, ребеночек перестрелял одноклассников и сам застрелился – напиши книгу, кому-то поможет, мама с папой растили тебя в диких джунглях среди ядовитых пауков и крыс – напиши книгу, кому-то поможет.

Но вполне смело можно и не читать, ограничившись этой заметкой из Афиши, где есть предисловие с объяснением идеи и отзыв на “Благоволительниц” Литтелла. Я тоже написала про Литтелла – и мне приятно, что больше, вроде бы, никто не сформулировал гипотезу, что блестящий гестаповец Томас, друг Ауэ, на самом деле, Тайлер и Карлсон, придуманный чокнутым фашистом.

А больше всего книжка купила меня цитатой из Л.Н. Толстого, который сказал “Я же не зяблик”, когда его упрекали в том, что двадцать лет назад он говорил одно, а потом – другое. В смысле, он, Лев, не обязан петь одну песню. Щегол, зяблик – здорово же.

У меня тоже есть любимая дневниковая цитата Л.Н. Вот такая:

“Держись, Лев Николаевич. – Стараюсь”.

Миру – мир

Война и мир

Я очень люблю “Войну и мир” просто как книгу, прочитала в юности раз семь (у меня было много времени), не пренебрегая жесткими и костистыми кусками, то есть, военными главами. Потрясающий же роман, чувствуется, какой автор еще молодой и сильный, не боится браться сразу за все, категоричный, веселый. Злобный. Очень много в этом жизни.

Новый британский сериал все ругают за брюнетку-Элен и блондинку-Наташу, некрасавцев Анатоля и Андрея, сандалики на босу ногу в свете, костюмчики. Ну, да. Как-то оно так. А также перегибы на местах – бурный секс на столе, Элен и Анатоль дают близнецов Ланистеров:

Война и мир Элен и Анатоль

Но вот есть в сериале нечто очень хорошее для понимания романа. Сценаристы припаяли всем героям добротную мотивацию поступков, которой у Толстого вообще нет. Почему Наташа ждала богатого и знатного жениха год, а потом чуть не сбежала в санях с Анатолем? Нипочему. Люди иногда откалывают фантастические номера нипочему. Но сценаристам же нужно сделать все правильно, чтобы была трансформация героя, выбор, сюжетная арка, основания решений. Что там еще в руководствах пишут? Для побега Наташи они кладут рельсы с первой серии: Наташа и Пьер влюблены друг в друга, Элен ревнует мужа к Наташе, ревнует Бориса, хотя тот и не умеет любить, поэтому специально сводит ее с братом, разрушая все дальнейшие перспективы. Наташа не может быть с Пьером, ей что Андрей, что Анатоль – все не тот, признаться себе в любви к женатому человеку не может, поэтому чудит, мечется и разрывает помолвку самым диким способом. Там все такое: где у Толстого намек, там старый Болконский чуть ли не за попу щиплет компаньонку дочери.

Вот это очень здорово. Я не про щипки, а про то, что видно как, если попытаться навесить на Толстого логичную логику, получится “Даунтонское аббатство”, а если признать толстовскую позицию, что ни на войне, ни в мирной жизни заводных пружин нет, есть только большие закономерности, то история снова становится большой и правдивой.

В толстовской терминологии, это наполеоновский сериал, потому и вязнет в наших снегах.

Гнездо Бармалея

Станция Переделкино: поверх заборов Александр Павлович Нилин

Мы сейчас живем недалеко от Переделкино. Я в легендарный поселок еще ни разу не доехала – летом побеждала Кубинка с танками, Звенигород и московские парки, но собираюсь. Самой интересно, во мне вдруг проснулся краевед-любитель, и Косте покажу дом Чуковского.

Для теоретической подготовки и в рамках трудного решения больше читать о российской истории купила “Станцию Переделкино: поверх заборов”. Сначала разочаровалась, потому что это и не пленительные воспоминания о детстве, проведенном в писательском заповеднике, и не острые наблюдения за знаменитыми соседями. Ну так, кто на ком женился, небольшая порция анекдотов. Довольно скучное чтение. Но свой интерес в нем есть: прежде всего в том, что человек рассказывает о каких-то естественных для него вещах, которые мне кажутся поразительными.

Я поняла, насколько у меня сбита хронология по отношению к писателям двадцатого века: у меня всегда было ощущение, что когорта авторов условно-околореволюционного преиода (Гумилев, Ахматова, Блок, Цветаева, Чуковский и др.) исчезли сразу после революции, а авторы-фронтовики (соответственно, Твардовский, Симонов, Фадеев и др.) закончили свое существование сразу после войны. То, что они все (окей, кроме Гумилева) жили намного дольше, и у них была еще какая-то история на десятилетия потом, я не осознавала, хотя приблизительные даты жизни формально и знала. Нет, в моем внутреннем мире первая группа существовала исключительно в революционном Петрограде, а вторая – непременно сидела в теплушке.

В этом смысле “Станция Переделкино” оказалась полезным чтением, потому что в ней все эти авторы длинно и скучно обходят свои дачи, спорят из-за квартир и участков, журят непутевых внуков, и, в общем, дотягивают практически до условно-моих дней. Не живут непрерывно в “Хождении по мукам” и “Живых и мертвых”. Самой смешно.

Из анекдотов больше всего понравилось, как отец автора якобы сказал Фадееву: “Эпигона Льва Николаевича Толстого прошу уйти с моего участка”. По-моему, это дико, гомерически смешно.

Сказочик Бажов – дед Егора Гайдара. И умер в пятидесятом году. Аааааа, я думала, Бажов – персонаж из тьмы веков, древний сказитель.

Отличнейшая история: в “Молодую гвардию” попал роман Николая Островского “Как закалялась сталь”, вещь понравилась, дали редакторам в работу, но рукопись пропала. И есть версия, что второго экземпляра у Островского не было, и черновиков не было, потому что он по состоянию здоровья писал ее один раз и набело. Для спасения ситуации Караваева и Колосов вспомнили все, что могли, из прочитанного и сочинили остальное заново.

Однажды автор вместе с внуком Чуковского шли к ним на дажу и застали Чуковского, шофера и графика Бунина, топивших в бочке с дождевой водой кота, завернутого в одеяло. Очень странная история, непонятно, зачем топить взрослого кота, зачем заворачивать в одеяло (хорошая же вещь) и зачем это делать второем. В дневниках Чуковского случай, скорее всего, был описан, но потом удален при редактированию дочерью.

Когда молодые оттепельные писатели шпыняли Симонова за  то, что мастодонты его эпохи продавались, Симонов веско ответил: “А вас покупали?”

По итогам “Станции Переделкино” решила прочитать Катаева. Открыла “Белеет парус одинокий”, противный донельзя по школьным воспоминаниям, и удивилась, как же это здорово написано. В ближайшие выходные или просто относительно свободный день с хорошей погодой поедем в Переделкино.

П & П’s

Пелевин и поколение пустоты

 

“Пелевин и поколение пустоты”, Сергей Полотовский и Роман Козак.

У МИФ’а была распродажа электронных книжек и я купила их восемь штук, в том числе и эту: скоро выйдет новый Пелевин, и, хотя я не прочитала предыдущего нового, решила прочитать обзорную работу.

Разочаровалась – авторы лукавят, называя свою книжку исследованием, скорее, это сборник коротких эссе, не слишком интересных. Даже вычисления, сколько и когда заработал Пелевин, не увлекают, потому что не кажутся достоверными.

Единственное – нашла подтверждение двум моим любимым на сегодняшний день мыслям. Первое: ни один хороший автор не выдумывает ничего с чистого листа: все ситуации, герои и коллизии возникают только из жизни. Только любители думают, что должны породить все из головы. Второе – то, что нужно делать все в точности согласно своей природе и не думать, что это слишком маргинально или непонятно. Вот, пишет же человек крайне странные книги про насекомых, чудовищ и наркоманов, не выскакивает из каждого утюга, чтобы их как-то прорекламировать – и ок, все у него хорошо.

Гарри Поттер как базовый эпос

Гарри Поттер

Пока ездила по московским делам, отвлеклась от волшебных Плантагенетов и послушала лекцию Быкова “Гарри Поттер. Евангелие от Роулинг”. Все-таки большая английская история лучше всего подходит для бескрайних среднерусских просторов. Для города нужно что-нибудь более мелкотравчатое.

Я не увлеклась поттерианой, хотя она и играет определенную роль в моей жизни: когда я решила наконец выучить английский, я как основу чтения использовала именно Гарри Поттера (насколько я помню, тогда вышло всего пять книг). Рекомендую! Абсолютно идеальный материал для тех, кто хочет наработать умение легко читать любые английские тексты. Роулинг пишет очень легко, но совсем не примитивно, читать книжки, как минимум, не скучно. И они растут вместе с читателем! Каждая следующая сложнее предыдущей.

Слушатели лекции слегка попинали Быкова за сравнение книжки про магов с Евангелием, хотя, на мой взгляд, все можно сравнивать со всем, если это достаточно ловко получается. Проблема в том, что у Быкова на этот раз получилось недостаточно ловко.

Быков в лекции выводит линию “основных текстов” через Евангелие, Дон Кихота, Гамлета и Гарри Поттера. Четыре текста, в которых происходит ослабление главного действующего лица и постепенная персонификация зла – раз, описание относительно хорошей для человечества новости – два. У Шекспира и Сервантеса благая весть заключается в том, что зло побеждают не супергерои. Можно быть смешным, сомневающимся и не выглядеть в глазах окружающих сколько-нибудь внушительно, а все равно бороться и даже побеждать. В Гарри Поттере говорится о том, что зло, в принципе, победимо, даже когда выглядит абсолютно довлеющим и несокрушимом. Быков рассуждает о том, что зло стремится к упрощению, а добро – к усложнению и обогащению мира. Именно поэтому злу в буквальном смысле проще.

Есть ли у Поттерианы шансы стать базовым эпосом, мы узнаем чуть позже – когда начнет подрастать новое поколение читателей. У “Властелина колец” это вполне получилось, и на его материале как раз бы и можно было спекулировать о больших посланиях, о структуре героя – ну там маленький человек и все такое. Гораздо лучше ложится в схему, но Быков не любит Толкиена, так что остается Роулинг.

Поиски сверхчеловека

Superheroes!: Capes, Cowls, and the Creation of Comic Book Culture

Я впервые познакомилась с культурой комиксов 31 декабря какого-то далекого девяностого года, когда по одному из местных каналов крутили бертоновского Бэтмена с человеком-пингвином. Для неподготовленного человека кино выглядело странно.

С тех пор я так и не прониклась идеей комикса, даже V for Vendetta и Firefly в картинках как-то не очень. Но очевидно, что комиксы, умноженные на сериалы – ведущий жанр.

Чтобы разобраться в вопросе я послушала часть этой прекрасной книжки и сломалась на очередном описании, у кого какая база и сверхспособности. Вроде и ничего, но на пятидесятом супергерое устаешь. Возможно, в виде альбома книжка идет лучше. Там есть интересные наблюдения: как появился супермен-злодей и потом перековался в идеального героя, о том, как все супергерои комиксов поучаствовали во второй мировой. В частности любопытно, как сценаристам пришлось вывернуться, чтобы не послать Супермена на войну, где он скучно перебил бы все войска Оси. Ну там супергерои как противовес Великой Депрессии (и Великой Рецессии, а также тому, что у нас сейчас идет непонятное без названия). Супермен и Бэтмен – светлая и темная стороны добра. Как студии делили персонажей, сколько что стоило и как распределялись роялти.

И вот что я подумала. Вероятно, сегодняшнее торжество комиксов, сериалов и сериалов на комиксах – это поиск нового образа сверхчеловека. Сингулярность уже здесь, и мы можем делать из себя многое. Речь даже не о биопротезах и экзоскелетах, важнее, что у людей спокойных сытых стран много свободного времени и ресурсов для развития, можно делать из себя, что хочешь. Посмотрите на участников шоу про таланты – экономика легкой добычи основных ресурсов, помноженная на упорство, создает людей с локальными сверхспособностями, хотя и дурацкими. Можно стать айронмэном – а в моем детстве и марафонец-то считался сверхчеловеком. По вполне логичным причинам: чтобы пробежать марафон, нужно потратить довольно много чистого времени на тренировки и, желательно, очень хорошо питаться. Сейчас только среди моих личных знакомых марафонцев с десяток. Одна я никак не добегу. Можно написать книгу, взобраться на небоскреб, помочь ста больным детям, спасти какое-нибудь историческое здание от разрушения, уехать переворачивать пингвинов.

Поэтому прямо сейчас человечество изучает, что значит быть сверхчеловеком. Доктор Хауз, Ганнибал, Дейнерис, Ривер, братья Винчестеры, Харви – по ним и другим проверяем, какого оно.

Назначенье границ, смысл атаки и лязг боевых колесниц

Чук и Гек

Вчера по пути домой я слушала лекцию “СССР – страна, которую придумал Гайдар”. Это хорошая лекция для прослушивания в пробках Ленинского проспекта, который и есть та самая страна: парадные фасады домов трудящихся, площадь Гагарина, здания Академии и пентагон АНХа. Даже вечерний свет был ясным, как на советских открытках.

В изложении Быкова, Гайдар – книжный мальчик, зачитывавшийся Майн Ридом, Буссенаром, Дюма, который, так получилось, попал на войну и преуспел в ней, сохраняя в душе совершенно мушкетерское отношение – то есть, будучи романтическим кровавым психопатом.

Неуловимые мстители

Есть постперестроечные разоблачения Гайдара, согласно которым он сотнями расстреливал людей. Мне это кажется таким же сомнительным, как и советский вариант жития четырнадцатилетнего командира полка. Вероятно, там было много разного плохого, и военных преступлений, в том числе, война вся есть преступление, но вряд ли массовые расправы. У Быкова есть версия о кратком прикосновении к сверхчеловеческому юношей, перекраивавших мир, об остром, ослепительном моменте просветления. В это я тоже не верю, готова только согласиться, что кто-то, тот же Гайдар, мог справляться с посттравматическим синдромом, создавая для себя образ изумительного нового мира, ради которого все это делалось. Ужас прошлого психика вполне может начать компенсировать утопией настоящего, почему нет. И какие-то адреналиновые моменты действительно через годы можно начать вспоминать, как в песне: “погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови”.

По сумме военного опыта и большого личного таланта Гайдар сумел сочинить три потрясающих истории:  свою героическую биографию, светлый и опасный мир своих книжек и миф об огромной счастливой земле, кторая зовется Советской страной. Можно считать, что он повлиял на четвертую великую историю – Гайдар был знаком и даже дружил, как он любил дружить с детьми, с Зоей Космодемьянской.

Вчера вечером я перечитала “Голубую чашку” и “Чука и Гека”. Рассказы действительно гениальные. “Голубая чашка” внезапно оказалась тонко написанной историей о мужской ревности, “Чук и Гек” не изменились (кроме вопроса, что это за имена для советских мальчиков). Я в детстве любила все рассказы и повести Гайдара, несмотря на большую печаль, которая есть в каждой из них. Даже в “Чуке и Геке” звон золотых кремлевских часов слушают храбрые геологи, дети и задумчивый командир бронепоезда, тот, что неутомимо ждал приказа от Ворошилова, чтобы открыть против врагов бой.  Мне кажется, что в этом его авторская магия: показывать много по-настоящему грустного и жестокого, но за всем плохим ставить источник света веры в новую страну, которая всегда поможет, и за которую и умереть не жалко.

Гайдар парадоксально напоминает мне Бажова – у него тоже сказки, тоже написанные былинно и не сермяжно, и перенесенные в действительность. Поэтому Мальчиша-Кибальчиша жалко, но не так, чтобы книжку о замученном в застенке ребенке нельзя было читать детям. По-настоящему разбивает сердце вот это: “А жизнь, товарищи… была совсем хорошая”. Все главные герои ближе к финалу оглядываются на товарищей и слегка вопросительно говорят: “Все хорошо, правда же?”. Ужасно, ужасно, потому что ничего у вас, безымянный красноармеец, девочка Женя, собака Смелый и полярный летчик не будет хорошо.  Это как последняя сцена “Гостьи из будущего”, где Алиса обещает одноклассникам прекрасное далеко, но мы-то знаем.

“Чука и Гека” надо срочно найти в хорошем издании и купить для сына. Абсолютно волшебная книга.

 

“Анна Каренина” как политический роман

Злобный Каренин

Дорога в Москву, еще одна лекция Быкова, с многообещающим названием “Анна Каренина” как политический роман. Я всерьез понадеялась, что речь пойдет именно о сказанном в заголовке.

В тексте романа немного государственной мысли – что-то о работе Каренина с переселенцами, его выступлениях в госсовете, важных докладах, взлете и остановке карьеры. Есть своя линия с неудачной деятельностью Левина в дворянском собрании и земствами, про людей, которые хотят поставить в каждой деревне школу и аптеку, тем самым, преобразовав страшное российское крестьянство (ср. с знаменитыми скамейками урбанистов). Но для такой суперкниги открытое проговаривание темы в тексте и не обязательно, там, в толще, много отчетливого непроизнесенного.

Быков не пытается реконструировать политическую реальность. Этого от Быкова было довольно наивно ожидать. У него более общая мысль. Как справедливо указывает сам лектор, мы живем в печальной ситуации: с одной стороны, наша классика – наш основной свод всего: типажей, ролевых моделей, норм. Вместе с тем, у нас той классики мало. Двести лет – против шестисот у бритишей. Поэтому мы и облетаем свое небольшое великое наследство и так и эдак, со всех углов.

Ремарка в сторону: я думаю, поэтому тот же Быков делал свою “реконструкцию” последней главы Онегина и даже писал продолжение “Анны Карениной”. Оба предприятия заведомо безнадежны, заведены с полным сознанием этой безнадежности. Не ради коммерческого успеха или славы, только от любви. Некоторые младенцы месяцев в шесть сильно кусают родителей, тоже не из агрессии, а от невыразимой любви к чему-то сверхважному и непостижимому, что хочется, но невозможно присвоить. Бесконечные обращения к классическому корпусу текстов во всех доступных видах от того же. Хоть укусить.

Быков предпринимает тот же заход, что Любимов по отношению к “Онегину”: а что, если Анна символизирует Россию как страну, а Каренин – государственную машину. Он приводит ранние черновики романа, в которых Анна – прям мать сыра-земля, почти уродливая в своей полноте и приземленности, неолитическая Венера. Как плодовитая здоровая самка Наташа из финала “Войны и мира”, но у Наташи силы обратились на размножение, а у Анны, из-за нелюбви к мужу, весь жар уходит в страсть. В итоговом тексте романа эта образность притушена, в конце концов, Толстой писал еще и расчетливый бестселлер. Не то что бы я подозреваю Толстого в фан-сервисе, я просто не отказываю ему в знании, что хорошо продается. Но и в изящной светской Анне осталась тень широкобедной тяжелогрудой фигуры плодородия. К слову говоря, Ирэн Форсайт кто-то из Форсайтов тоже сравнивает с языческой богиней, когда она молча и прямо стоит в своем золотом платье с бриллиантовой звездой.

Возможно, говорит Быков, вот это и есть наша страна, в потенциале обладающая неимоверной плодовитостью, но из-за иррациональной взаимной нелюбви, а то и гадливости, с государством, не производящая вместе с ним ничего хорошего. Каренин же отлично изображает суть определенной части нашего государственного аппарата: по сути, незлого, многоумного, умозрительного, стремящегося наладить стратегию и что-то такое для страны спроектировать, чтобы все стало хорошо. Но не получается, не получается – и уши не такие, отвратительные, и тонкий голос, и сто раз согласованную стратегию никто читать не хочет. Потому что с жизнью у Каренина связь весьма отдаленная, а Анна – сама жизнь.

Быков об этом не говорит, я же метафору могу развернуть дальше. Кроме высокопоставленного чиновника Каренина в романе есть еще и средней руки госслужащий Стива Облонский, который представляет вторую часть государства, и с которым связь у страны куда как плотнее, но тоже безблагодатная.

То, что стратегировать можно сколько угодно, но, в итоге, оно пойдет, как пойдет, Толстой выяснил еще в “Войне и мире”. У автора есть попытка дать конструктивное предложение – идея умельчения миссии до строительства идеальной семьи и крепкого хозяйства (ср. с недавно прослушанной мною Теллурией: жить на своей поляне в справном доме, кланяться только солнцу, спорить только с птицами, обнимать только зверушку мохнатую). К счастью, Толстой не опускается до продавливания этой важной для него идеи (он же пишет “Анну Каренину” как раз в пятилетку расцвета своей собственной большой семьи и поместья). Хороший Константин Левин, владелец личной утопии, к концу романа приходит к тому же, что и поломавшая все Анна. Может, ему даже хуже – Анна бросается под поезд, потому что автор все так сложил – от давних страшных снов про мужичка с железками и погибшего обходчика до внезапной поездки на станцию, Левин же всерьез обдумывает самоубийство, не ходит на охоту, чтобы избежать соблазна застрелиться. Ну, свезло, ружье и веревку удалось от себя спрятать, а поезд – попробуй спрячь.

Я не помнила этого эпизода, а Быков приводит фразу Софьи Толстой, которая очень обидела самого Толстого: Константин Левин – это Толстой без писательского дара, и поэтому он совершенно невыносим. В общем, какой-то хороший выход в ситуации, когда бесполезно убегать и строить – написать “Анну Каренину”. Здесь можно возразить, что автора “Анны Карениной” тоже, в итоге, сгубила железная дорога, однако, я думаю, что для самого Толстого это был не такой уж плохой исход. Я себе это представляю примерно как последнюю сцену второго сезона сериала Ганнибал, когда он выходит под дождь из своего красивого дома, перешагивая через перерезанных им же любимых людей , и испытывает ни с чем не сравнимое облегчение.