Tag Archives: литературоведение

Небесная Европа

The Europeans: Three Lives and the Making of a Cosmopolitan Culture

Это книга о том, как за девятнадцатый век Европа стала собой, пройдя путь от соседствующих стран, неожиданно малоизвестных друг другу, к единой культуре. Во-первых, железные дороги, во-вторых, паровой печатный пресс, в третьих – люди особого склада ума, космополиты и настоящие европейцы. Среди таких особых людей автор следит за тремя своими героями: мировой оперной звездой – испанкой, импрессарио, журналистом, коллекционером искусства, автором новой концепции музея изобразительных искусств – французом, помещиком и автором бестселлеров – русским. Гарсиа-Виардо, Виардо, Тургенев.

Книжка пространная – повествование завязано на биографию знаменитого трио, но вольно отклоняется от нее в детали устройства шоу-бизнеса (опера-опера-опера), приключениях законодательства об авторском праве, доходах и расходах знаменитых писателей и развитии железных дорог. Общая мысль такая: железные дороги связали Европу, буквально схлопнув расстояния: путешествие, которое раньше требовало несколько дней в карете с остановками на ночевки в придорожных харчевнях внезапно стало делом одного дня. Поэтому артисты начали гастролировать по небольшим городам, и люди за пределами столиц приобщились ровно к тому же набору популярных опер, которые стали общеевропейским каноном. Плюс благодаря промышленной революции появился многочисленный новый класс профессионалов с хорошей зарплатой, которые готовы были ходить на концерты, читать романы и учить своих детей музыке. А еще вошло в обиход газовое освещение, и стало легко проводить вечера с чтением и музицированием. Тем более, что профессионал, в отличие от крестьянина или лавочника, работает днем на работе, а вечером должен отдыхать.

Главное, что тогда случилось – это массовизация. Наконец-то появились большие тиражи всего. Например, довольно чудовищную книжку Эжена Сю “Тайны Парижа” (я читала в детстве, хорошо помню только, как злая старуха вырвала у прелестной сиротки зуб), в общей сложности, прочитало с пол миллиона человек. Книжки стало печатать существенно дешевле благодаря паровым прессам, поэтому и журналы повысили тиражи, и отдельные издания стали дешевым. Например, были в России дешевые издания романов по 40 копеек, которые шли стотысячными тиражами. К первой мировой в вендинговых машинах на вокзалах и в других проходных местах только одна крупная компания продала 1,5 миллиона книг каждый год. Совершенно внезапный эффект это оказало на оперу.

Появилась такая новая штука как адаптированные для домашнего музицирования аранжировки популярных мелодий из опер. И началось массовое производство домашних пианино – замечательных инструментов, на которых легче научиться играть, чем на скрипке, которая, к тому же, считалась неженственным инструментом, потому что требовала перекосить фигуру. А виолончель вообще ставят между ног. А духовые инструменты требуют некрасиво раздувать щеки. Арфа мило выглядит, но на ней много не наиграешь. Зато пианино – идеально для прелестных юных дев. Так женщины обрели свою роль и голос в домашних развлечениях, рынок нот взорвался. Чем больше люди знали оперы по доступным аранжировкам хитов, тем охотней они ходили в театр на большой спектакль (на концерты же не за новой музыкой ходят, а за масштабом). И композиторам открылся новый источник дохода – роялти от продажи аранжировок. Это было колоссально, потому что композиторы перестали зависеть от способности гнать все новые и новые оперы для постановок и смогли получить некоторую финансовую независимость. К слову, такую же важную роль сыграли и дешевые репродукции картин – люди сначала смотрели на открытки и иллюстрированные журналы, и потом понимали, что интересно будет увидеть оригинал в музее.

Вообще, опера – это блокбастер девятнадцатого века. Здесь я бы хотела еще раз горячо порекомендовать замечательный курс Роберта Гринберга “Как слушать и понимать великую оперу”. Я совсем не понимаю театр и практически не слушаю музыку, поэтому оперой отдельно не интересуюсь. Но курс этот послушала с большим удовольствием, там хорошо и компактно уложены действительно существенные сведения об операх, почему они именно такие, как устроены, зачем нужны и что означают. Плюс разобраны ключевые оперы культурного канона – Гринберг буквально пальцем показывает, куда слушать. Потом я еще прослушала почти все его курсы – тоже прекрасный “Как слушать и понимать великую музыку”, это прям А+, “Оперы Моцарта” и сломалась, кажется, на сонатах Бетховена, потому что там нужно хоть что-то разбирать. Сейчас заглянула по ссылкам – и оттуда на меня посмотрели обложки еще десяти курсов Гринберга. “Музыка как зеркало истории” – должно быть увлекательно.

Так вот же, и профессор Гринберг, и Файджез описывают, как в начале века опера была самым красивым, что видел средний человек в своей жизни, кроме, может, некоторых соборов. Во всяком случае, самым ярким, удивительным и нарядным. Декорации волшебные, в больших театрах делали настоящие спецэффекты с полетами и исчезновениями, примадонны в шелках и драгоценностях. При этом, правда, традиционный оперный зал с партером, ложами и оркестровой ямой появился сравнительно поздно, до этого прямо во время спектакля люди разговаривали и ели (а неплохо, в такую оперу я бы ходила). Только в Италии к 1868 году работало 775 оперных театров – я заглянула в статистику, в 2017 году в Италии было 1204 кинотеатра, немногим больше, а по сравнению с численностью населения так и меньше. Примадонны блистали звездами вполне современного толка: с огромными заработками, фанатами и хейтерами, пиар-стратегиями. Правда, и пиратство в этом мире процветало зверское: специальные люди ходили и слушали новые оперы, быстренько записывали партитуры и передавали для постановки в региональные театры. Зато, когда гайки авторского права затянули, и оперы могли исполняться только под полной лицензией – с контролем декораций, костюмов, точной последовательности сцен (до того удивительное количество отсебятины было), мировой прокат европейской оперы стал чем-то похож на распространение голливудских фильмов. Опера Верди Троваторе, возможно, была первым международным таким явлением – через три года после итальянской премьеры ее поставили в Константинополе, Александрии, Рио де Жанейрно, Пуэрто-Рико, Буэнос-Айресе, Гаване и Нью-Йорке. Еще через десять лет она добралась до Китая, Филиппин и Кейп-Тауна.

Поэтому в трио супругов Виардо и Тургенева главной звездой долгое время была Полина Гарсиа-Виардо. Примадонна и дива. На выступлениях сцена скрывалась под ковром из цветов. Дружила с прусской императорской четой, выступала для Николая I, королевы Виктории и большинства коронованных особ Европы, гонорары ломила астрономические – от 12600 франков в месяц, но за сложные гастроли, например, в Россию, конечно же больше. Для сравнения: годовой доход Тургенева от имения Спасское составлял в пересчете с рублей 24000 франков, а каждый из своих прекрасных домов-вилл Виардо покупали за 100 000 франков. Но что поражает, так это прагматизм Полины, которая знала, что ее певческий голос будет жить максимум двадцать лет, а потом она не сможет уже выступать в столицах. Поэтому она гастролировала и работала на износ, и делала из себя нечто большее, чем просто исполнитель. Дружила со всеми выдающимися деятелями искусств своего времени, продвигала на европейский рынок испанскую и русскую музыку, покровительствовала молодым музыкантам. А гвоздем ее салона всегда был алтарь Моцарта с партитурой “Дона Хуна” руки лично Моцарта. Когда оба ее мужчины умерли чуть ли не одновременно, Полина была безутешна, но прожила еще двадцать семь лет, преподавая, принимая и покровительствуя. Понятно, почему Тургенев влюбился, последовал за ней во Францию и в Германию, ждал с гастролей и писал тоскливые письма из имения, а потом очень помогал супругам Виардо деньгами.

Луис Виардо, кстати, тоже был выдающимся человеком. Он не пел, как жена, и не писал большую прозу, как эээээ друг семьи, но собирал испанский фольклор (Испания тогда была очень экзотической, не сильно-то европейской страной. Многие даже сравнивали Испанию и Россию как европейские страны, сильно мутировавшие под воздействием мавров и монголов, соответственно), сделал канонический перевод “Дон Кихота” на французский, первый придумал, как правильно развешивать картины в галереях и музеях – не на всю стену и без особого разбора, а на уровне глаз, в отдельных залах, разделенных по периодам, странам и школам. Это был прорыв. Еще Виардо написал несколько путеводителей по музеям (новаторская на тот момент мысль), и новый профессиональный класс целевым образом с его книжками по музеям ходил. Ради Полины Луис отказался от поста директора театра, был ее менеджером, хотя она и сама хорошо с делами справлялась.

В итоге из всех трех лучше помнят Тургенева. Полина Виардо в не самое удачное для исполнителя время жила – без записи голос исчезает еще при жизни человека. А Тургенев удачно выступил с “Записками охотника”, которые мне всегда казались довольно скучными, но современники ценили их, даже считается, что “Записки” повлияли на отмену крепостного права. И денег автору именно они принесли больше всего! Тургенев много занимался продвижением русских авторов в Европе – не без его усилий количество переводных русских романов во Франции выросло до 25 в год в 1888 с двух в начале 1880. Но не без подвоха – как раз в этот период формировалась европейская система авторского права, Россия не подписала соглашение – поэтому русских авторов можно было издавать без отчислений. Тургенев горячо поддерживал “Войну и мир”, всем своим европейским друзьям рассказывал, какой это поразительный роман – и что его нужно обязательно издать. Он был старше Толстого на десять лет, и испытывал к нему слегка отеческие чувства, что, конечно, поразительно. Поразительно, что кто-то мог так относиться к убер-отцу Толстому.

И о самом интересном – о деньгах. Имение Спасское после смерти Тургенева стоило где-то 165000, а при жизни писателя приносило тощие 9500 рублей в год. Все права на произведения писателя после его смерти были проданы издателю Глазунову за 80 000 рублей (320 000 франков). А так к концу жизни ежегодный доход Тургенева составлял приблизительно 10 000 рублей (40 000 франков) – половина от Спасского (которое могло бы давать куда больше, но очень плохо управлялось), половина от писательских трудов.

Пока читала, книжка казалась рыхлой и несущественной. Когда начала разбирать заметки, поняла, что все на так, “Европейцы” – замечательно насыщенная работа, и довольно внезапный для меня взгляд на историю.

А еще прекрасное: Виктор Гюго завещал похоронить себя в бедняцком гробу, самом дешевом и простом. Поэтому под Триумфальной аркой на колоссальном пышном постаменте, среди факелов и гор цветов возвышался этот самый бедняцкий гроб. Так высоко, что его почти не было видно.

Калорийней сала, зажигательней спичек

О чем говорят бестселлеры. Как всё устроено в книжном мире

Прекрасная книжка, которая может организовать читательский план на год вперед, и этот год будет наполнен самыми чудесными литературными переживаниями – без проходных вещей или заведомо неподходящих текстов. В работе много инсайдов от человека, который читает по-настоящему много, и знает, как работает этот сложный книжный мир.

Пока читала, сформировала гипотезу, что “не так” с чтением у взрослых. Я знаю множество умных и глубоких людей, которые вычитывали до дна библиотеки в юности, а, скажем, за последний год – прям точно – не прочитали ни одной книги от начала до конца. Это никак не объясняется высокой занятостью и общей загрузкой: я же читаю. Не очень много, на самом деле, за прошлый год только 29 книжек, но читаю. Значительную долю – в виде аудиокниг в машине, а тексты – преимущественно за едой, перед сном и когда придется. У меня иногда спрашивают, как это мне удается так много одолевать – ответ в том, что, на самом деле, не много, приятная иллюзия объема создается потоком заметочек в телеграм-канале, а еще в том, что сейчас все читают каждый день очень много, просто я волевым решением определила выделила в этом объеме заметную квоту именно книгам, а не фэйсбуку, статьям, другим видам текстов.

Так вот. Гипотеза. Проблема чтения в том, что в современном мире оно мгновенно иссякает, когда становится замкнутым, герметическим занятием. Может, лет двадцать назад, сценарий “прочитал интересную книжку, хорошо провел время” и работал, но сейчас “тупиковый” экспиренс чахнет. Все изолированные лужи пересыхают, держится только та деятельность, которая связана с общим потоком жизни. Но хороших форматов вот этой связи любительского взрослого чтения с ноосферой меньше, чем кажется. Книжные блоги и каналы – специфическое увлечение. Форумы книголюбов тоже не для всех формат, многие не любят форумы как класс. Агрегаторы с челленджами, рейтингами, списками и прочими бубенцами довольно бодро существуют, Goodreads, например, но они требуют, чтобы человек вписал в свою экосистему сервисов еще один большущий кусок, что довольно ресурсоемко. Классические книжные клубы, когда люди сначала месяц все читают одну книжку, потом в чьей-то гостиной под печенье обсуждают, кажутся неимоверно соблазнительными, и было несколько попыток запустить такое, но что-то не взлетает.

Чтение критики от “знакомых” постоянных авторов может отчасти служить способом разрушения изоляции читающего человека. Ты прочитал – и вот другой прочитал, два мнения создают объем. Но нужна какая-то новая практика, не знаю какая.

А почему нужна? Потому что чтение – это самый легкодоступный, безопасный и неисчерпаемый источник удовольствия, который только существует. Я здесь полностью согласна с автором, что закрывать для себя или для своего ребенка такой ресурс – величайшая несправедливость. Предположение, что видео или виртуальная реальность могут стать более подходящим медиа для передачи образов и мыслей из мозга в мозг, глубоко ошибочно на мой взгляд. Во-первых, язык – это код мышления, читайте “Лавину” Стивенсона. Во-вторых, производство и распространение текста радикально дешевле, чем любого другого медиа, что создает практически бесконечно расширяющуюся вселенную. В-третьих, пусть сначала станет, начну тогда писать в блог о приключениях духа в виртуальных мирах. Или не писать уже, а VR-мир отзвуков впечатлений монтировать.

Все хорошие книги писались для радости в том или ином ее понимании. Стивен Кинг работает исключительно для того, чтобы доставить удовольствие своему читателю, и правда, ужасно приятно слушать хорошее исполнение “Истории Лиззи” или “Оно”, потому что описанные кошмарища – способ упорядочивания мирового хаоса. Лев Толстой три канонических романа писал для радости нравственного познания, и от любви к жизни, невозможно же не почувствовать. “Одиссея” – это ослепительные лучи средиземноморского солнца, которые обжигают и зимой в Подмосковье. “Тихий Дон”, дико трагическая книга, полон потрясения перед сложностью жизни и мыслью, что жизнь все равно побеждает, навстречу растерявшему весь огонь Гришке выйдет его сын. Весь нон-фикшн, который я люблю больше вымысла, любой, на любую тему – это вечное “не пресытится око зрением”. Когда мне не оч, я не читаю уютные английские романы или “Анну Каренину”, или “Женитьбу Фигаро”, или даже Стивена Кинга. Лично мне душевное равновесие возвращают две вещи: практические шаги по решению проблемы и хороший нон-фикшн, что-нибудь про квантовую механику для недоучек особенно хорошо идет или про историю пандемий. Нон-фикшн – это то, что возвращает острое чувство “в этом мире есть большие звезды, в этом мире есть моря и горы, здесь любила Беатриче Данте, здесь ахейцы покорили Трою”.

Весь чит-код состоит в умении правильно подобрать свою литературу. У меня однажды немного сломалась способность живо интересоваться беллетристикой, зато я обнаружила бездны нон-фикшена. В главе, посвященной детскому чтению, Галина Юзефович пишет, что, может и не надо заставлять читать то, что считалось безупречной детской литературой, когда мы были маленькие. Кстати, хочу уточнить, что в моем детстве “Три мушкетера” были больше воображаемым идеальным образом увлекательной книги в головах взрослых, нежели реальным пэйдж-тернером. Большинство заставляли читать мушкетеров из-под палки, поскольку роман довольно тягомотный, и вообще не похож на кино. Я прочитала, но я в юные годы вообще любила длинную занудную литературу, поэтому не без удовольствия прочитала “Двадцать лет спустя”, а над концовкой “Десять лет спустя” рыдала. Но я и “Тихий Дон” перечитала в школе раз пять, так что не сильно релевантный пример. И вообще, в годы моего детства мы всем двором читали, страшно страдая от неимоверной скуки, новеллы Мопассана, надеясь найти там то, что “рано”. Тоже мне, ориентир.

Так вот, если что-то не идет, то и не надо. Моему сыну не понравился “Хоббит”. Да и ну его, этого хоббита, то, что я его с замиранием сердца читала в третьем классе прямо на уроке, еще ничего не значит. Может, в третьем классе сам прочитает. Или нет. Не так важно. Важно, что сейчас у нас с ним здорово идут прямодушные романы Хайнлайна – “Космический патруль” и “Туннель в небо”, которые я читаю ему вслух – потому что читать своему ребенку – это невероятое удовольствие для обоих. А закончится то из Хайнлайна, что удобоваримо для мальчика его лет, я ему прочитаю “Неукротимую планету” Гаррисона (за вычетом крошечной эротической сцены, которая, по-моему, сводится к фразе “и звезды закружились” или чему-то в этом духе). Тетралогия о смертоносном мире – это вообще главная книга в моей жизни ever.

К себе же надо относиться иногда, как к своему ребенку. В том числе, читать. Не нравится современная проза – есть толпы проверенных авторов прошлого, не хрестоматийные классики – так авторы “второго ряда”, там такая укатайка бывает, что слов нет, не про квантовую механику – так биографии, не мемуары – так медицинские драмы, не детальные разборы адских интриг Тюдоров, так отчеты о невероятных личных проектах. Сто процентов, что на развесистом древе всевозможных видов книжек, есть ветка с самыми сладкими и витаминными лично для вас плодами. И стоит это счастье, как один хороший обед. Лучше сделки просто не бывает.

Толстого не перепишешь

Святой против Льва. Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой: история одной вражды

Иоанн Кронштадский был колоссальной фигурой в России рубежа веков: священник – не постриженный в монашество, а значит, без возможности делать большую церковную карьеру – стал центром личного культа, центром сбора и распределения огромных средств, практически святым при жизни. Люди на него молились. Толстой тоже был гигантом, писателем номер один – как по влиянию, так и по тиражам (и гонорарам), хотя чисто народная популярность у него была несопоставимо меньше, чем у отца Иоанна. Все-таки исцелений за ним не числится, и деньги он раздавал куда с меньшим масштабом. 30 000 рублей гонорара за “Воскресенье”, отданные на переселение молокан в Канаду, и даже сотни тысяч рублей, собраных на борьбу с голодом, меркнут перед миллионами отца Иоанна.

Cама коллизия, вынесенная в подзаголовок книги, несколько надумана. Да, было дело, Иоанн Кронштадский называл Толстого сатаной и Иудой, и желал, чтобы он как можно скорее очистил мир о своего влияния. Но заочная полемика с Толстым не составляла сколько-нибудь существенной части его напряженной жизни. Писатель же – куда более искушенный полемист – на критику не отвечал, и как-то назвал отца Ионна один раз. Добрым старичком. Если прочитать этот толстовский текст полностью, то становится очевидной вся его жестокость, направленная больше на церковную систему и на самого автора, чем на отца Иоанна, зато в истории остались два впечатления: Иоанн с его жаркими потрясаниями в сторону льва, рыкающего из Ясной Поляны, и “смирный” Толстой, проронивший только про “доброго старичка”. Пытаться текстом атаковать литературного гения вне категорий – это же как на танк с зубочисткой идти. Лучше не начинать.

Работа Басинского описывает не столько конфликт, сколько две параллельные и в отдельных своих эпизодах поразительно схожие истории духовного развития титанов своего времени. При том, что я об Иоанне Кронштадском до этой книги не знала вообще ничего. А он был асболютно культовой фигурой своего времени. Сын бедного священника с Севера, настоятель храма в не самом важном городе империи, собирал вокруг себя такие толпы людей, что на литургиях зафиксированы смертельные случаи из-за давки. Каждый выход отца Иоанна встречали тысячи и десятки тысяч людей. В Кронштадте открыли отдельное почтовое отделение для приема писем в его адрес. Через руки отца Иоанна ежегодно проходили миллионы рублей пожертвований. При том, что начинал он с раздачи собственных невеликих рублей бедным.

У отца Иоанна неоднозначный образ, потому что он – видимо, в силу сконцентрированности на выбранном духовном пути – допустил несколько серьезных посчетов в публичных словах и действиях. Отозвался на еврейский погром в том духе, что жертвы сами на себя беду навлекли. При том, что антисемитом он не был, и ксенофобом тоже. Один из самых красивых эпизодов жизни отца Иоанна связан с случаем, когда к нему пришла жена парализованного татарина с просьбой “Мулла Иоанн, помолись за исцеление мужа”, и он предложил ей молиться по-своему, пока он будет молиться по-своему.  По легенде, после когда они вышли к толпе, на своих ногах к ним направился исцеленный муж. Еще более печальная ошибка отца Иоанна была в том, что он как-то поддался и принял участие в освещении хоругви и знамени “Союза русского народа”, что навсегда связало его с черносотенцами. Мне кажется, что с высокой вероятности он просто не вникал в детали.

А так – поразительный человек, который, окруженный фанатичными поклонниками, не забронзовел. Это главный подвиг, почти невозможный для простого смертного. Даже представить себе трудно: портреты висят в домах рядом с иконами, царская семья осыпает дарами, сильные мира сего умоляют заехать на минутку хотя бы. Исповеди становятся коллективными, и люди в церкви выкрикивают признания в убийствах и преступлениях. Оставит стакан с водой – дерутся, чтобы допить. За возможность окунуться в ванну, которую принимал отец Иоанн, платили большие деньги. На причастии, бывало, кусали за палец. Не тронуться умом в этом всем и сохранить себя как человека, священника, делать свое дело – а он занимался домами трудолюбия для бедняков и обителями – вот это да, высота.

Вот чего недостает мне в книге, так это более подробного разбора политической стороны отлучения Толстого от церкви. Легко недооценить поразительную близость всего толстовского круга к центру предельной власти в стране. Когда застопорилась публикация “Крейцеревой сонаты”, Софья Андреевна без особого труда устроила аудиенцию у Александра в обход Победоносцева. Мать Черткова – Елизавета Черткова, была заметной фигурой при дворе со времен Николая I, и цари Александр II и Александр III заезжали к ней в гости “запросто”. Сам Чертков в юности был дружен с Александром III. То, что делал Толстой, критикуя церковь, было большой политикой, в том числе. И его деятельность “на голоде” – тоже. И даже “Азбука”. Отлучение готовили в несколько этапов, за которые оно смягчилось от анафемы (при том, что предавать в церквях анафеме даже Гришку Отрепьева перестали за какое-то время до того) к “отпадению” – и итоговый текст определения святейшего Синода от 1901 года написан замечательно умно: там перечисляются взгляды Толстого (не поспоришь) и говорится, что Церковь больше не считает его своим членом и не может считать, пока он не раскается, и молится о возвращении. Правда, и этот – уже существовавший – конфликт в истории выглядит к полному торжеству Толстого. Потому что на уровне текстов он непобедим.

И еще о книгах Басинского:

  • “Любовь и бунт” – непростые отношения Толстого с супругой. Мрачновато, конечно, всех жалко, но, как и в других книжках Басинского – множество премилых анекдотов из жизни.
  • “Лев в тени Льва” – непростые отношения Толстого с сыном. Там лучшие главы посвящены работе семьи Толстых “на голоде”. Огромную работу они сделали: наладили фандрайзинг, открывали столовые. Много людей спасли.

Если хотите из этого многообразия прочитать одну работу, то лучше всего – “Бегство из рая”. Она самая системная и глубокая. И там много не только о тяжелейшем периоде 1910 года, когда все стало грустно, но и о первых – двадцати – самых счастливых годах жизни семьи.

Анекдоты об искусстве

Загадки старых мастеров

Загадки старых мастеров, Александр Шапиро. Также можно скачать (с полного разрешения и согласия автора) здесь.

Прочитала короткую книжку “Загадки старых мастеров”, которая вся состоит из еще не истертых анекдотов и любопытных фактов. Ну там, что пра-пра-бабушка Черчиля была индианкой из племени ирокезов, а традиция англоязычного мира давать детям второе имя была придумана, чтобы подросший ребеночек мог выбрать себе одно из двух имен, какое больше нравится, для постоянного использования. Причем, девочкам давали редкое первое и распространенное второе, а мальчикам – наоборот: Джером Клапка Джером, Джозеф Редьярд Киплинг и так далее. Родителям тоже хорошо, можно и самовыразиться, и не мучать ребенка, если он окажется не настолько готовым быть самым особенным в классе.

Хорошая книжка, я сразу зауважала автора, который выпустил ее в свет просто так, чтобы мы потеплели душой к великой классике.

Стоакровый Лес на Рижском взморье

Мальчик, дяденька и я

Мальчик, дяденька и я. Денис Драгунский

Обманчивая книжка, которая сначала кажется совсем простой и легкой (эта фирменная семейная интонация!), а потом оказывается сложной и грустной. Драгунский – повелитель композиции, в этих воспоминаниях отдельные кусочки реальности, памяти и домысливания нарезаны в слюдяные слои, обрываются на полуслове и начинаются через три страницы со слов “да, кстати”, и не распадаются. Хочется прочитать еще раз, вырисовывая, какой слой где всплывает на поверхность повествования, чтобы узнать, как же это сделано.

Окончательно поняла, что в СССР надо было подаваться в писатели или драматурги – судя по воспоминаниям даже не самых крупных литрабов, жилось им неплохо. Та самая “вам государство дало трехкомнатную квартиру со всеми удобствами” – около сада Эрмитаж, машина, отдых на Рижском взморье. Хорошо же.

Еще про советских литераторов:

Гнездо Бармалея

Марш динозавров

Я не зяблик, у меня есть недочеты

Не зяблик Анна Наринская

Практически за один подход – за время ожидания в министерской приемной – прочитала сборник заметок Анны Наринской за разные годы, связанные комментариями в книгу о себе и семье. Изящная и современная работа, в том смысле, что сейчас “можно” издавать книгу о чем угодно. Все, разрешено – не обязательно писать все новое, не обязательно иметь справочку из верховной инстанции, что ты годен, чтобы поставить свое имя на обложку. Это абсолютно прекрасная тенденция, которая дает нам много важных личных текстов: умираешь – напиши книгу, кому-то поможет, ребеночек перестрелял одноклассников и сам застрелился – напиши книгу, кому-то поможет, мама с папой растили тебя в диких джунглях среди ядовитых пауков и крыс – напиши книгу, кому-то поможет.

Но вполне смело можно и не читать, ограничившись этой заметкой из Афиши, где есть предисловие с объяснением идеи и отзыв на “Благоволительниц” Литтелла. Я тоже написала про Литтелла – и мне приятно, что больше, вроде бы, никто не сформулировал гипотезу, что блестящий гестаповец Томас, друг Ауэ, на самом деле, Тайлер и Карлсон, придуманный чокнутым фашистом.

А больше всего книжка купила меня цитатой из Л.Н. Толстого, который сказал “Я же не зяблик”, когда его упрекали в том, что двадцать лет назад он говорил одно, а потом – другое. В смысле, он, Лев, не обязан петь одну песню. Щегол, зяблик – здорово же.

У меня тоже есть любимая дневниковая цитата Л.Н. Вот такая:

“Держись, Лев Николаевич. – Стараюсь”.

Миру – мир

Война и мир

Я очень люблю “Войну и мир” просто как книгу, прочитала в юности раз семь (у меня было много времени), не пренебрегая жесткими и костистыми кусками, то есть, военными главами. Потрясающий же роман, чувствуется, какой автор еще молодой и сильный, не боится браться сразу за все, категоричный, веселый. Злобный. Очень много в этом жизни.

Новый британский сериал все ругают за брюнетку-Элен и блондинку-Наташу, некрасавцев Анатоля и Андрея, сандалики на босу ногу в свете, костюмчики. Ну, да. Как-то оно так. А также перегибы на местах – бурный секс на столе, Элен и Анатоль дают близнецов Ланистеров:

Война и мир Элен и Анатоль

Но вот есть в сериале нечто очень хорошее для понимания романа. Сценаристы припаяли всем героям добротную мотивацию поступков, которой у Толстого вообще нет. Почему Наташа ждала богатого и знатного жениха год, а потом чуть не сбежала в санях с Анатолем? Нипочему. Люди иногда откалывают фантастические номера нипочему. Но сценаристам же нужно сделать все правильно, чтобы была трансформация героя, выбор, сюжетная арка, основания решений. Что там еще в руководствах пишут? Для побега Наташи они кладут рельсы с первой серии: Наташа и Пьер влюблены друг в друга, Элен ревнует мужа к Наташе, ревнует Бориса, хотя тот и не умеет любить, поэтому специально сводит ее с братом, разрушая все дальнейшие перспективы. Наташа не может быть с Пьером, ей что Андрей, что Анатоль – все не тот, признаться себе в любви к женатому человеку не может, поэтому чудит, мечется и разрывает помолвку самым диким способом. Там все такое: где у Толстого намек, там старый Болконский чуть ли не за попу щиплет компаньонку дочери.

Вот это очень здорово. Я не про щипки, а про то, что видно как, если попытаться навесить на Толстого логичную логику, получится “Даунтонское аббатство”, а если признать толстовскую позицию, что ни на войне, ни в мирной жизни заводных пружин нет, есть только большие закономерности, то история снова становится большой и правдивой.

В толстовской терминологии, это наполеоновский сериал, потому и вязнет в наших снегах.

Гнездо Бармалея

Станция Переделкино: поверх заборов Александр Павлович Нилин

Мы сейчас живем недалеко от Переделкино. Я в легендарный поселок еще ни разу не доехала – летом побеждала Кубинка с танками, Звенигород и московские парки, но собираюсь. Самой интересно, во мне вдруг проснулся краевед-любитель, и Косте покажу дом Чуковского.

Для теоретической подготовки и в рамках трудного решения больше читать о российской истории купила “Станцию Переделкино: поверх заборов”. Сначала разочаровалась, потому что это и не пленительные воспоминания о детстве, проведенном в писательском заповеднике, и не острые наблюдения за знаменитыми соседями. Ну так, кто на ком женился, небольшая порция анекдотов. Довольно скучное чтение. Но свой интерес в нем есть: прежде всего в том, что человек рассказывает о каких-то естественных для него вещах, которые мне кажутся поразительными.

Я поняла, насколько у меня сбита хронология по отношению к писателям двадцатого века: у меня всегда было ощущение, что когорта авторов условно-околореволюционного преиода (Гумилев, Ахматова, Блок, Цветаева, Чуковский и др.) исчезли сразу после революции, а авторы-фронтовики (соответственно, Твардовский, Симонов, Фадеев и др.) закончили свое существование сразу после войны. То, что они все (окей, кроме Гумилева) жили намного дольше, и у них была еще какая-то история на десятилетия потом, я не осознавала, хотя приблизительные даты жизни формально и знала. Нет, в моем внутреннем мире первая группа существовала исключительно в революционном Петрограде, а вторая – непременно сидела в теплушке.

В этом смысле “Станция Переделкино” оказалась полезным чтением, потому что в ней все эти авторы длинно и скучно обходят свои дачи, спорят из-за квартир и участков, журят непутевых внуков, и, в общем, дотягивают практически до условно-моих дней. Не живут непрерывно в “Хождении по мукам” и “Живых и мертвых”. Самой смешно.

Из анекдотов больше всего понравилось, как отец автора якобы сказал Фадееву: “Эпигона Льва Николаевича Толстого прошу уйти с моего участка”. По-моему, это дико, гомерически смешно.

Сказочик Бажов – дед Егора Гайдара. И умер в пятидесятом году. Аааааа, я думала, Бажов – персонаж из тьмы веков, древний сказитель.

Отличнейшая история: в “Молодую гвардию” попал роман Николая Островского “Как закалялась сталь”, вещь понравилась, дали редакторам в работу, но рукопись пропала. И есть версия, что второго экземпляра у Островского не было, и черновиков не было, потому что он по состоянию здоровья писал ее один раз и набело. Для спасения ситуации Караваева и Колосов вспомнили все, что могли, из прочитанного и сочинили остальное заново.

Однажды автор вместе с внуком Чуковского шли к ним на дажу и застали Чуковского, шофера и графика Бунина, топивших в бочке с дождевой водой кота, завернутого в одеяло. Очень странная история, непонятно, зачем топить взрослого кота, зачем заворачивать в одеяло (хорошая же вещь) и зачем это делать второем. В дневниках Чуковского случай, скорее всего, был описан, но потом удален при редактированию дочерью.

Когда молодые оттепельные писатели шпыняли Симонова за  то, что мастодонты его эпохи продавались, Симонов веско ответил: “А вас покупали?”

По итогам “Станции Переделкино” решила прочитать Катаева. Открыла “Белеет парус одинокий”, противный донельзя по школьным воспоминаниям, и удивилась, как же это здорово написано. В ближайшие выходные или просто относительно свободный день с хорошей погодой поедем в Переделкино.

П & П’s

Пелевин и поколение пустоты

 

“Пелевин и поколение пустоты”, Сергей Полотовский и Роман Козак.

У МИФ’а была распродажа электронных книжек и я купила их восемь штук, в том числе и эту: скоро выйдет новый Пелевин, и, хотя я не прочитала предыдущего нового, решила прочитать обзорную работу.

Разочаровалась – авторы лукавят, называя свою книжку исследованием, скорее, это сборник коротких эссе, не слишком интересных. Даже вычисления, сколько и когда заработал Пелевин, не увлекают, потому что не кажутся достоверными.

Единственное – нашла подтверждение двум моим любимым на сегодняшний день мыслям. Первое: ни один хороший автор не выдумывает ничего с чистого листа: все ситуации, герои и коллизии возникают только из жизни. Только любители думают, что должны породить все из головы. Второе – то, что нужно делать все в точности согласно своей природе и не думать, что это слишком маргинально или непонятно. Вот, пишет же человек крайне странные книги про насекомых, чудовищ и наркоманов, не выскакивает из каждого утюга, чтобы их как-то прорекламировать – и ок, все у него хорошо.

Гарри Поттер как базовый эпос

Гарри Поттер

Пока ездила по московским делам, отвлеклась от волшебных Плантагенетов и послушала лекцию Быкова “Гарри Поттер. Евангелие от Роулинг”. Все-таки большая английская история лучше всего подходит для бескрайних среднерусских просторов. Для города нужно что-нибудь более мелкотравчатое.

Я не увлеклась поттерианой, хотя она и играет определенную роль в моей жизни: когда я решила наконец выучить английский, я как основу чтения использовала именно Гарри Поттера (насколько я помню, тогда вышло всего пять книг). Рекомендую! Абсолютно идеальный материал для тех, кто хочет наработать умение легко читать любые английские тексты. Роулинг пишет очень легко, но совсем не примитивно, читать книжки, как минимум, не скучно. И они растут вместе с читателем! Каждая следующая сложнее предыдущей.

Слушатели лекции слегка попинали Быкова за сравнение книжки про магов с Евангелием, хотя, на мой взгляд, все можно сравнивать со всем, если это достаточно ловко получается. Проблема в том, что у Быкова на этот раз получилось недостаточно ловко.

Быков в лекции выводит линию “основных текстов” через Евангелие, Дон Кихота, Гамлета и Гарри Поттера. Четыре текста, в которых происходит ослабление главного действующего лица и постепенная персонификация зла – раз, описание относительно хорошей для человечества новости – два. У Шекспира и Сервантеса благая весть заключается в том, что зло побеждают не супергерои. Можно быть смешным, сомневающимся и не выглядеть в глазах окружающих сколько-нибудь внушительно, а все равно бороться и даже побеждать. В Гарри Поттере говорится о том, что зло, в принципе, победимо, даже когда выглядит абсолютно довлеющим и несокрушимом. Быков рассуждает о том, что зло стремится к упрощению, а добро – к усложнению и обогащению мира. Именно поэтому злу в буквальном смысле проще.

Есть ли у Поттерианы шансы стать базовым эпосом, мы узнаем чуть позже – когда начнет подрастать новое поколение читателей. У “Властелина колец” это вполне получилось, и на его материале как раз бы и можно было спекулировать о больших посланиях, о структуре героя – ну там маленький человек и все такое. Гораздо лучше ложится в схему, но Быков не любит Толкиена, так что остается Роулинг.